Читать «Анна Ахматова и Истина. Монтаж воспоминаний и документов» — Ольга Владимировна Благая онлайн
Страница 9 из 10
Поседели твои волосы. Глаза
Замутила, затуманила слеза.
Ты уже не понимаешь пенья птиц,
Ты ни звёзд не замечаешь, ни зарниц.
И давно удары бубна не слышны,
А я знаю, ты боишься тишины.
Я пришла тебя сменить, сестра,
У лесного, у высокого костра».
– «Ты пришла меня похоронить.
Где же заступ твой, где лопата?
Только флейта в руках твоих.
Я не буду тебя винить,
Разве жаль, что давно, когда‑то,
Навсегда мой голос затих.
Мои одежды надень,
Позабудь о моей тревоге,
Дай ветру кудрями играть.
Ты пахнешь, как пахнет сирень,
А пришла по трудной дороге,
Чтобы здесь озарённой стать».
И одна ушла, уступая,
Уступая место другой,
И неверно брела, как слепая,
Незнакомой узкой тропой.
И всё чудилось ей, что пламя
Близко… бубен держит рука…
И она, как белое знамя,
И она, как свет маяка.
Из воспоминаний Ахматовой: «У поэта существуют тайные отношения со всем, что он когда‑то сочинил, и они часто противоречат тому, что думает о том или ином стихотворении читатель.
…Мне очень нравится оставшееся без всякого продолжения несколько тёмное и для меня вовсе не характерное стихотворение “Я пришла тебя сменить, сестра…” – там я люблю строки:
И давно удары бубна не слышны,
А я знаю, ты боишься тишины».
Из воспоминаний Ореста Высотского: «Мне не известно, что произошло между моею матерью и Николаем Степановичем, но по некоторым намёкам могу догадаться, что мама первая прервала связь, чем‑то обиженная, хотя всю жизнь продолжала любить Гумилёва и так и не вышла замуж».
Из воспоминаний Валерии Срезневской: «…Рождение сына очень связало Анну Ахматову. Она первое время сама кормила сына и прочно обосновалась в Царском.
Понемногу… Аня освобождалась от роли матери в том понятии, которое сопряжено с уходом и заботами о ребёнке: там были бабушка и няня. И она вошла в свою обычную жизнь литературной богемы».
Из воспоминаний поэта Георгия Адамовича: «Не могу точно вспомнить, когда я впервые увидел Анну Андреевну. Вероятно, было это года за два до первой мировой войны в романо‑германском семинарии Петербургского университета… Несколько раз в год устраивались там поэтические вечера… Однажды К. В. Мочульский… сказал мне:
– Сегодня приходите непременно… будет Ахматова…
Ахматова была уже знаменита, – по крайней мере в том смысле знаменита, в каком Малармэ, беседуя с друзьями, употребил это слово по отношению к Виллье де Лиль Адану: “Его знаете вы, его знаю я… чего же больше?” В тесном кругу приверженцев новой поэзии о ней говорили с восхищением…
Анна Андреевна поразила меня своей внешностью. Теперь в воспоминаниях о ней, её иногда называют красавицей: нет, красавицей она не была. Но она была больше, чем красавица, лучше, чем красавица. Никогда не приходилось видеть мне женщину, лицо и весь облик которой повсюду, среди любых красавиц, выделялся бы своей выразительностью, неподдельной одухотворённостью, чем‑то сразу приковывавшим внимание… Анна Андреевна почти непрерывно улыбалась, усмехалась, весело и лукаво перешёптывалась с Михаилом Леонидовичем Лозинским, который, по‑видимому, наставительно уговаривал её держаться серьёзнее, как подобает известной поэтессе, и внимательнее слушать стихи. На минуту‑другую она умолкала, а потом снова принималась шутить и что‑то нашёптывать. Правда, когда наконец попросили и её прочесть что‑нибудь, она сразу изменилась, как будто даже побледнела… При выходе из семинария меня ей представили. Анна Андреевна сказала:
– Простите, я, кажется, всем вам мешала сегодня слушать чтение. Меня скоро перестанут сюда пускать… – И, обернувшись к Лозинскому, опять рассмеялась».
Из книги Веры Лукницкой: «В октябре, созданный на базе Цеха поэтов, вышел первый номер журнала “Гиперборей”».
В нём, а также в журналах «Нива», «Русская мысль», «Аполлон», «Заветы», «Новая жизнь», «Рубикон», «Северные записки», в «Ежемесячном журнале литературы, науки и общественной жизни», альманахе «Жатва», «Альманахе муз», газетах «День» и «Биржевые ведомости», еженедельнике «Вершины» начинают регулярно печататься стихи Ахматовой.
С 1 октября возобновились заседания Цеха поэтов у Гумилёвых в Царском Селе.
Из воспоминаний Ахматовой: «С октября 1912 по апрель 1913 – приблизительно десять собраний (по два в месяц)… Повестки рассылала я (секретарь?!)»
«Я отчётливо помню то собрание Цеха…, когда было решено отмежеваться от символистов. С верхней полки достали греческий словарь (не Шульц ли!) и там отыскали – цветение, вершину».
Из «Писем о русской поэзии» Николая Гумилёва: «Акмеизм (от слова акме – расцвет всех духовных и физических сил)».
Манифест «акмеизма» Гумилёв напечатал в «Аполлоне».
Из воспоминаний литературоведа Юлии Сазоновой‑Слонимской: «Когда Гумилёва спрашивали, в чём сущность акмеизма, Гумилёв отвечал, что это “подарок историкам литературы”, которые любят размечать по главам и школам».
Из книги Аманды Хейт: «Суть акмеизма следует искать не в форме их стихотворчества, не в предмете описания и даже не в их политических настроениях. Их мировоззрение в точности соответствовало тому, что требовали манифесты акмеизма – возвращения на землю… В основе акмеизма лежал отказ от поиска спасения в другом мире, убеждение, что обрести Бога можно сейчас и тут же, на земле, что жизнь – это благословение Божье».
В группу «акмеистов» вошли Николай Гумилёв, Сергей Городецкий, Анна Ахматова, Осип Мандельштам, Михаил Зенкевич, Владимир Нарбут. Были и сочувствующие. Но единства в группе не было.
19 декабря 1912 г. в кабаре «Бродячая собака» Сергей Городецкий прочёл доклад «Символизм и акмеизм». Гумилёв оспорил некоторые положения, выставленные Городецким. В прениях выступила и Ахматова. Других подробностей об этом мероприятии не сохранилось.
Из воспоминаний актрисы Лидии Панкратовой о «Бродячей собаке»: «Иногда под утро, когда оставались только свои компании – просто дурили. Ахматова, по просьбе её друзей, выступала со своим “акробатическим номером”. Она была чрезвычайно тонка и гибка. Она садилась на стул и пролезала под сидением стула, не касаясь руками и ногами пола. Этот её номер вызывал бурный восторг».
В «Бродячей собаке» была заведена толстая книга в переплёте из свиной кожи, в которой посетители должны были оставлять автографы.
Из воспоминаний Бориса Лившица: «Затянутая в чёрный шёлк, с крупным овалом камеи у пояса, вплывала Ахматова, задерживаясь у входа, чтобы, по настоянию кидавшегося ей навстречу Пронина, вписать в “свиную” книгу свои последние стихи, по которым простодушные “фармацевты” строили догадки, щекотавшие только их любопытство».
Однажды Ахматова записала такие стихи:
Безвольно пощады просят
Глаза. Что мне делать с ними,
Когда при мне произносят
Короткое, звонкое имя?
Иду по тропинке в поле
Вдоль серых сложенных брёвен.
Здесь лёгкий ветер на воле
По‑весеннему свеж, неровен.
И томное сердце слышит
Тайную весть о дальнем.
Я знаю: он жив, он дышит,
Он смеет быть непечальным.
Не только среди «фармацевтов» того времени, но и в литературе об Ахматовой до сих пор бытует мнение, что это стихотворение адресовано Александру Блоку.
Из воспоминаний Ахматовой: «В Москве многие думают, что я посвящала свои стихи Блоку. Это неверно. Любить его как мужчину я не могла бы».
«У него была красная шея, как у римского легионера».
«Притом ему не нравились мои ранние стихи. Это я знала – он не скрывал этого».
Из воспоминаний Георгия Адамовича: «…Надо было бы категорически отвергнуть… россказни… о каком‑то “романе” Блока с Ахматовой. Никогда ничего подобного не было… На чём эти выдумки основаны, не знаю. Вероятно, просто‑напросто на том, что слишком уж велик соблазн представить себе такую любовную пару – Блок и Ахматова, пусть это и противоречит действительности».
Из книги Павла Лукницкого: «Познакомилась с Ал. Блоком в Цехе поэтов. Раньше не хотела с ним знакомиться, а тут он сам подошел к Н. С. и просил представить его АА.
…В то время была мода на платье с разрезом сбоку, ниже колена. У неё платье по шву распоролось выше. Она этого не заметила. Но это заметил Блок.
Когда АА вернулась домой, она ужаснулась, подумав о впечатлении, которое произвёл этот разрез на Блока. Сказала Н. С., укоряя его за то, что он не сказал ей вовремя об этом беспорядке в её туалете. Н. С. ответил: "А я видел. Но я думал – это так и нужно, так полагается… Я ведь знаю, что теперь платья с разрезом носят".
Из воспоминаний Ахматовой: О хвастовстве. «Вот чего не было у Блока… Ни в какой степени! С ним можно было год прожить на необитаемом острове и не знать, что это Блок. У него не было ни тени желания как‑то проявить себя в разговоре.
Блок очень избалован похвалами, и они ему смертельно надоели».
«Когда я с ним познакомилась… он уже ничуть не скрывал своего презрения к людям и того, что они ему ни для чего не требуются…»
«В Блоке жили два человека: один – гениальный поэт, провидец, пророк Исайя; другой – сын и племянник Бекетовых и Любин муж. “Тёте не нравится”… “Маме не нравится”… “Люба сказала”».
Из дневника Блока: «7 ноября 1911 г. В первом часу мы пришли с Любой к Вячеславу [Иванову]. Там уже – собрание большое… А. Ахматова (читала стихи, уже волнуя меня; стихи чем дальше, тем лучше)».
Из воспоминаний Ахматовой: «В Петербурге осенью 1913 года, в день чествования в каком‑то ресторане приехавшего в Россию Верхарна, на Бесстужевских курсах был большой закрытый (то есть только для курсисток) вечер. Кому‑то из устроительниц пришло в голову пригласить меня…
На этот вечер приехали и дамы‑патронессы, посвятившие свою жизнь борьбе за равноправие женщин. Одна из них, писательница Ариадна Владимировна Тыркова‑Вергежская, знавшая меня с детства, сказала после моего выступления: “Вот Аничка для себя добилась равноправия”.
В артистической я встретила Блока…
К нам подошла курсистка со списком и сказала, что моё выступление после блоковского. Я взмолилась: “Александр Александрович, я не могу читать после вас”. Он – с упрёком – в ответ: “Анна Андреевна, мы не тенора”.
Насколько скрывает человека сцена, настолько его беспощадно обнажает эстрада. Эстрада что‑то вроде плахи. Может быть, тогда я почувствовала это в первый раз…
Меня никто не знал, и, когда я вышла, раздался возглас: “Кто это?” Блок посоветовал мне прочесть “Все мы бражники здесь”. Я стала отказываться: “Когда я читаю «Я надела узкую юбку», смеются.” Он ответил: “Когда я читаю «И пьяницы с глазами кроликов» – тоже смеются”».
«Потом подали автомобиль. Блок опять хотел заговорить о стихах, но с нами сел какой‑то юноша‑студент. Блок хотел от него отвязаться. “Вы можете простудиться”, – сказал он ему (это в автомобиле простудиться!). “Нет, – сказал студент, – я каждый день обливаюсь холодной водой… Да если бы и простудился – я не могу не проводить таких дорогих гостей!” Он, конечно, не знал, кто я. “Вы давно на сцене?” – спросил он меня по дороге».
«В одно из последних воскресений тринадцатого года я принесла Блоку его книги, чтобы он их надписал. На каждой он написал просто: “Ахматовой – Блок”. (Вот “Стихи о Прекрасной даме”.) А на третьем томе поэт написал посвящённый мне мадригал: “Красота страшна, Вам скажут…” У меня никогда не было испанской шали, в которой я там изображена, но в это время Блок бредил Кармен и испанизировал и меня. Я и красной розы, разумеется, никогда в волосах не носила. Не случайно это стихотворение написано испанской строфой романсеро. И в последнюю нашу встречу за кулисами Большого Драматического театра весной 1921 года Блок подошёл и спросил меня: “А где испанская шаль?” Это последние слова, которые я слышала от него».
Из письма Ахматовой Блоку: «7 января 1914 г. Знаете, Александр Александрович, я только вчера получила Ваши книги… Вы очень добрый, что надписали мне так много книг, а за стихи я Вам глубоко и навсегда благодарна… Посылаю Вам стихотворение, Вам написанное:
Я пришла к поэту в гости.
Ровно полдень. Воскресенье.
Тихо в комнате просторной,
А за окнами мороз.
И малиновое солнце
Над лохматым сизым дымом…
Как хозяин молчаливый
Ясно смотрит на меня!
У него глаза такие,
Что запомнить каждый должен;
Мне же лучше, осторожной,