Грань

– Сколько?!

– А, чего ты удивляешься? Стражи долго живут. Бывает, до шестисот годочков доживают. Мне, вот, сто семнадцать недавно стукнуло.

– И отец мой столько бы прожил?

– Нет. Я же говорила, что он обычным человеком родился. И прожил бы не больше, чем, обычно люди живут.

– И, не скучно тебе тут одной?

– А я не одна. Сам видел, тут много, кто есть.

– Это, те мужички и Дед на лодке? Я, кстати, хотел узнать, как они к тебе попадают, если к тебе люди боятся через лес идти?

– А они тут и живут. Им в лесу не опасно.

– Почему?

– Они везде, как дома.

– Ничего не понял. Ты же говорила, что в Приграничье людям опасно.

– Так, это людям. А они – приграничники.

– Не люди?

– Конечно, не люди. Тот, что капусту у меня таскал – Хозяин. Домовой, по-человечески. Банник – банник и есть. То же, что и домовой, только в бане живёт. Дед – леший.

– А Мокрец и Мохнатый? – вспомнил я подслушанный ночью разговор.

– Мокреца люди водяным зовут. А, вот, Мохнатый, это, как раз, и есть житель Внешнего мира. Мерзкая тварь. Любить границу шатать. Так, иной раз, разойдётся, что грань приходится заново восстанавливать. Я, уже, говорила, чем это нашему миру грозит.

– Я думал, что они, как-то, по-другому выглядят. Тот же леший в моём понимании замшелый старик, ну, не знаю, с шишкой вместо носа, с руками-ветками…

– Он и выглядит по-другому. Не с шишкой, конечно, и не с ветками, но на человека мало походит. Это, он для тебя в людскую личину вырядился. Чтобы не пугать. А Банник с Хозяином такие и есть.

– Чувствую, мне это ваше Приграничье ещё постигать и постигать.

– Не ваше, а наше. Ты, уже, тоже, часть его.

– И, что, мне, теперь, тоже тут жить с тобой?

– Нет. Пока ты, ещё, не готов к такой жизни. В город вернёшься после того, как силой научишься пользоваться.

– Как же я вернусь? Я сутки с трудом там провёл. Всё сюда тянуло.

– Это сила тебя заставила сюда приехать. Она в тебе зашевелилась, а выбраться наружу не могла. Для этого ей приграничье требуется обязательно. Вот и тащила тебя. А, как овладеешь, то и в городе тебе хорошо будет. Когда готов будешь сюда переселиться, сам решишь. Захочешь – со мной жить будешь, не захочешь – отделишься. Лес большой. Работы нам всем хватит. Но, для начала, тебе силу свою развить надо и научиться ею пользоваться. А, пока, ты ничему не научился, из дома без меня ни шагу.

– Гнида опять прицепиться может?

– Гнида – ерунда. Тут твари пострашнее бывают. Да и Мокрец уж больно недружелюбный к чужакам. К реке близко подойдёшь, вмиг вцепится и на дно утащит.

– Значит, сказки про водяного – не выдумка?

– Народ просто так не придумает. Под всеми сказками и легендами реальные персонажи стоят. А то, что в сказках это, в основном, так, в этом, тоже, смысл есть. Детям сызмальства в голову вдалбливали, что в лес нельзя ходить, что к реке ходить опасно одному, в бане ночью не париться, да дом в порядке содержать. А для детей сказка гораздо доходчивей скучных и нудных пояснений и наставлений. И запоминается легче, и слушается интересней.

Весь остаток вечера я пил какой-то терпкий отвар, который мне подсовывала тётка Зойка. Отвар был горячим, бросал в пот и бодрил не хуже чашечки крепкого кофе. Разговоров, практически, не было. Тётка занималась повседневными домашними делами, коих было ожидаемо много, выскакивала во двор, возилась в сарае и, мимоходом всё подливала мне в кружку из большого глиняного кувшина.

– Куда столько! – наконец, возмутился я. – Напился, уже. Хватит! Не верблюд, же, чтобы про запас пить!

– Ничего. Ты на двор до ветру сходи, облегчись, и опять хлебай. Надо.

– Да, зачем, надо-то?

– Чтобы силе твоей свободу дать. Тяжело ей, сейчас, в теле твоём. Запуталась она, пытается на свободу выскочить, да пути не знает. Тычется, то в голову, то в ноги. А отвар поможет, дорогу ей расчистит.

– Я же не усну после отвара твоего! Мне, уже, сейчас, хоть на стометровку за сборную страны выступать. Бодрит сильно.

– Уснёшь. Как ляжешь, сразу заснёшь сном праведника. Вот увидишь.

Как ни странно, но Зоя оказалась права. Стоило мне коснуться головой подушки, как глаза сами собой закрылись, и я провалился в сладкие объятия Морфея. Во сне я шёл по мрачному лесу под пристальными взглядами каких-то существ, прячущихся в буреломе и густом подлеске. Рассмотреть их никак не получалось. Только тени и размытые фигуры. Страшно не было. Скорее, чувство любопытства, смешанное с лёгким чувством тревоги. Над головой заскрипела своей кроной старая сосна, на ветку присела чёрная птица и застрекотала, периодически поклёвывая сосновую шишку кривым, словно ятаган, клювом, и хитро посматривая на меня одним глазом.

Лес впереди стал мельчать, редеть, открывая большую прогалину, сплошь заросшую кустарником. И там, за этим кустарником, дрожала и переливалась на солнце прозрачная стена. Я подошёл поближе, и за стеной заклубился бурый дым, пространство пошло волнами и в дыму заметались бесформенные силуэты. Широкая разлапистая тень метнулась вперёд, и стена подалась под её напором, выгнулась в мою сторону. Рядом к тени присоединилось что-то косматое, свирепо бросающееся на преграду, отлетающее в сторону и опять бросающееся вперёд. Стена заколыхалась, и я увидел, что это и не стена вовсе, а прозрачная гибкая мембрана, на вид не прочная, грозящая порваться в любой момент. Испугавшись, я отступил на несколько шагов назад. Мне бы побежать, да, только, я боялся повернуться спиной и, только, пятился, натыкаясь спиной на скрюченные неизвестной силой деревца.

Проснулся от того, что спина, на которой я лежал, почему-то, замёрзла. Ничего не понимая, я открыл глаза, огляделся и закричал от страха. Моё тело висело в полуметре над кроватью. Естественно, что снизу я не был прикрыт одеялом и лёгкий сквознячок, гуляющий по комнате, основательно потрудился. Внезапно, то невидимое, что держало меня на весу, пропало, и я рухнул на мягкую перину, ойкнув от неожиданности.

– Проснулся? – показалась из-за занавески голова Зои. – Вот и хорошо. Как раз, тебя будить собиралась.

– Что это было?

– Что?

– Я проснулся от того, что висел в воздухе.

– Это сила твоя выход нашла. Теперь, всё хорошо будет. Вставай. Хватит разлёживаться.

– Рано же ещё!

– Рассвет – это граница между светом и тьмой. Самое время для дел. Я тебе это уже говорила.

– Закат – тоже граница, если, по-твоему.

– На закате свет отступает, а тьма вступает в свои права. Вечером тьма в силу входит. А утром – наоборот, свет силу набирает.

– Никак не привыкну к этим твоим мистическим штучкам. Всё кажется, что я, в каком то второразрядном фэнтэзи.

– Но, по крайней мере, сейчас ты мне веришь?

– А, куда деваться после той Гниды? Сам, своими глазами видел. Чуть не сожрала меня.

– Тогда, перестань ныть и иди, умывайся. У нас много дел.

Пока я плескался у жестяного умывальника, тётка стояла за моей спиной и что-то шептала себе под нос. Даже, как-то, неуютно сделалось. Словно, ожидаешь¸ когда в спину нож воткнут. Ну, никакого понятия о личном пространстве! Чувствуя себя некомфортно, я быстро свернул гигиенические процедуры, передумав бриться, и обернулся, собираясь высказать своё недовольство. Тётка, не давая мне и рта открыть, плеснула чем-то в лицо из чашки, которую, оказывается, держала всё это время, и сунула в руки полотенце.

– Что за шутки? – возмутился я.

Жидкость стекала по лицу, попала в глаза и, небольшая часть в рот. Судя по ощущениям, обыкновенная вода, которой я, только что, умывался из умывальника. И к чему ещё добавлять? Плохо, что ли, умылся? Где-то пена от мыла осталась?

– Так надо, – буркнула она. – Оботри лицо рушником хорошо.

Не мешало бы. Особенно глаза. И метко так попала! Такие круги радужные пошли, что, аж, покачнулся. Я вытерся и протянул полотенце тётке. Только сейчас заметил, что это вещь уникальная и, кажется, старинная. По холщовому полотну было вышито шёлковой гладью васильковое поле, справа – березняк, слева роскошный двухъярусный терем, а за полем текла река, над которой клубилась, словно собираясь с силами, грозовая туча.

– Что за красота? Произведение искусства, прямо.

– Фамильный рушник. Ещё моя бабка, твоя прабабка, то есть, вышивала. И силу свою туда вложила. Потому, как с душой творила, а не абы как.

– Тебя послушать, так везде сила и сила.

– А, так оно и есть. Ну-ка, оглядись по сторонам. Что видишь?

Я оглянулся и, нащупав рукой лавку, плюхнулся на неё, потому что, ноги сами собой подогнулись и отказывались держать мою тушку. Такое впечатление, что в матрицу попал, про которую не так давно, как раз, посмотрел кино. Всё вокруг было исчерчено сеткой мерцающих нитей. Нити, идущие по полу, были серебристые, спокойные, только под окнами и у двери утолщались, сплетаясь в более частую сетку. На стенах – светло-голубые, часто и беспокойно мерцающие, в районе окон и двери – закручивающиеся в жгуты, наливающиеся сочной и глубокой голубизной. На потолке лежала бирюзовая сетка, периодически темнеющая и светлеющая. Печь была опутана красноватыми нитями, становящимися алыми возле полукруглого отверстия, где томился чугунок на огне, а в районе печной трубы наливающимися бордовым.

– Это, как? – прокаркал я внезапно пересохшим горлом.

– Силу ты увидел, – усмехнулась Зоя.

– И, что, я всегда, теперь, так видеть буду?

– Зажмурь глаза и посиди так немного. Всё. Можешь смотреть.

Я открыл глаза, со страхом ожидая увидеть всё тот же, расчерченный разноцветными линиями в клеточку мир, но всё вокруг вернулось к своему обычному виду. Опять, тёткины фокусы?

– Ты не пугайся, – словно прочитала она мои мысли. – Вчера, при помощи отвара, мы помогли твоей силе наружу путь отыскать. А, теперь, другим силам путь к тебе открыли.

– При помощи полотенца?

– Не только. Я тебе в глаза межевой воды плеснула. А рушник помог, лишнее снял, чтобы вреда не было.

– Какой воды?

– Межевой. Родник из корней старого дуба бьёт, что на самой границе нашего мира и Запределья растёт. Вода эта, поэтому, и межевой зовётся. У неё сила обоих миров воедино собрана.

– А, почему, сейчас ничего не вижу?

– Достаточно. Ты познакомился с настоящим миром – миром силы. Теперь, ты сможешь определять их движение и направление.

– А, зачем? Ты же говорила, что у меня своя есть.

– Везде свою прилагать – никакой силы не напасёшься. Он не бесконечна. Поэтому, нужно использовать ту, что под рукой есть. А, для этого, необходимо их видеть. Ну и, чтобы защитить приграничье, нужно оружие иметь. А у стража одно оружие – сила.

– Так, как мне, теперь, опять всю эту сетку рассмотреть?

– Какую сетку?

– Ну, в которую, все эти силовые линии складываются.

– Не знаю никакой сетки. Смотришь на предмет с желанием увидеть силы, которые проходят через него и видишь. А там, хочешь, по одной из линий этот предмет отправишь, хочешь, все линии в один пучок соедини навстречу друг другу, и, тогда, этот предмет в труху разлетится. Ну, этому мы, ещё, научимся. Не всё сразу.

– Подожди. Так, ты эту сетку не видишь, что ли?

– И не видела никогда. Мне незачем. Мы же со своей силой рождаемся все. Нам управлять силами – вполне естественно. Как тебе ложкой орудовать, или, писать.

Тётка ушла хлопотать по хозяйству, а мне наказала тренироваться силу разглядывать. Я уселся за стол и вперился взглядом в алюминиевую кружку, стоящую напротив. С первого раза ничего не получилось. Как, впрочем, со второго и с третьего. Раза, наверное, с десятого, наконец, на кружку наложилась сетка. Нити бирюзового цвета переплелись с зеленоватыми, и слабо мерцали, то усиливая яркость, то снижая. От затраченных усилий заломило в затылке, и я зажмурился, убирая сетку, и откинулся спиной к бревенчатой стене.

Интересно. То, что тётка ко всему подряд применяла понятие «Сила», понятно. Всю жизнь проведя в глуши, она и понятия не имела о магнитных линиях, энергетических потоках и полях. Я, конечно, тоже, не физик, и понятие о теории полей – скорее мешанина из научно-популярных статей, фантастических рассказов и фильмов. Но, то, что вся эта сетка не что иное, как энергетические потоки, пронизывающие пространство, я понимаю отчётливо. Вот, только, удивительно видеть эти потоки невооружённым глазом. Вот, учёные бы обзавидовались! А Зоя говорила, что ими, ещё, управлять можно. Попробовать, что ли? Попытка, говорят, не пытка. Попытаюсь, хотя бы, с места сдвинуть без рук. Гниду, ведь, отшвырнул.

На этот раз, сетка появилась со второго раза. Я, даже, улыбнулся довольно. Растём! И, что теперь? Линии вижу, а, как их направлять, никак не пойму. А, если, так? Я мысленно представил, как тяну за одну, потолще, проходящую прямо через середину кружки. Ничего. А, если вот эту потянуть? Или, вот эту? А, вот так? Кружка, неожиданно, завибрировала и взорвалась с лёгким хлопком. Острые осколки разорванного алюминия разлетелись в разные стороны, один оцарапал мне щеку, а другой впился в шею. По комнате прошёл лёгкий звон, стёкла в окне завибрировали, посуда в буфете задребезжала, а в горке чашек на жестяном подносе с сухим треском лопнула одна, которая была сверху. По шее из раны потекла тёплая струйка крови.

– Ты что творишь? – ворвалась в дом встревоженная тётка. – Зачем силой балуешься?

– Я не балуюсь. Просто, решил попробовать кружку сдвинуть, хотя бы.

– Хотел он, – Зоя выдернула из моей шеи осколок, быстро достала из нижнего ящика буфета чистую тряпицу и приложила к ране. – Держи, вот так. Крепко не прижимай.

– Да, чего держать-то? Сильно там посекло?

– Не очень. Но порез глубокий.

– Так, тогда перевязать надо.

– Сейчас пройдёт.

Тётка вытянула вперёд руку и провела вдоль моего тела, не касаясь меня. На месте ранки зачесалось, потом стало щекотно.

– Всё, – Зоя тряхнула кистью, словно стряхивая с неё что-то. – Иди, кровь смой. А то, как мясник, право.

Я убрал тряпку, потрогал ранку, убедился, что кровь остановилась, и пошёл к умывальнику. Подбив сосок, набрал полную пригоршню воды, плеснул на лицо и посмотрел в маленькое зеркальце, закреплённое над полкой, чтобы проверить, насколько чисто отмыл щёку. Нет, я, конечно, к чудесам уже начал привыкать. Но не настолько же! От царапины на щеке не осталось и следа. Ещё не веря себе, я смыл кровь с шеи и с удивлением рассматривал тоненький белый шрамик на месте раны.

– Ну, чего застыл? – сварливо поинтересовалась тётка.

– Сила? – спросил я, показывая на шею.

– Она, родимая. И, заметь, твоя. Я, свою, ни капли не потратила.

– И я так смогу?

– Сможешь, если раньше сам себя не угробишь. Научишься, и сможешь. Я, тебе, что сказала делать?

– Тренироваться силу разглядывать.