− Это как?
− А так, что командир роты через сержантов с «дедами» требует, чтобы каждый наряд ему после дежурства нехилую сумму в клювике принес. А коли не притащит, запрессует бедолаг так, что те белого света не увидят… Что молчишь? Да, совсем забыл сказать: если этих бойцов прихватят за вымогательство, то они в тюрьму пойдут. А тот, ради кого они шакалили, как бы не при делах останется. Будет по-прежнему чужими руками жар загребать…
− Подождите…− перебил его вконец сбитый с толку Шаховцев. – Вы хотите сказать, что наш ротный этим занимается?
− Ваш – нет. Он как раз честно пытается себе на хлеб заработать: вон, магазин сторожит ночами. И все равно впроголодь живет. А соседний нигде не калымит, а тем не менее машину себе купил, по кабакам гуляет… Понял, о ком я говорю?
− Понял, − кивнул Иван, вспомнив холеного командира соседней роты, смотревшего на солдат по-барски презрительно и брезгливо, как на каких-нибудь навозных жуков. Его, кстати, так и звали между собой – Барин.
− Вот эта-то гнида нам и нужна.
− А я-то как вам могу помочь? Я же не у него служу и про тамошние дела не в теме…
− Можешь, Ваня, можешь. У тебя же там приятель имеется.
− Вы Пригарина, что ли, имеете в виду?
− Да, его.
− Так вы предлагаете мне у Ромки обо всем этом поинтересоваться? – вновь насупился Шах.
− Ты что, упаси Боже! Мало того: Пригарин, по идее, тебе и не должен обмолвиться, что они бабки с людей трясут не для себя, а для Барина.
− А что же тогда делать? И как?
− Все просто. Пригласи как-нибудь своего Пригарина посидеть за рюмкой чаю. А потом наведи его на разговор о том, как и где можно на маршруте деньжат раздобыть. Только не напрямую. Сделай так, чтобы он сам тебе рассказал. Справишься?
− Не знаю.
− Ты уж постарайся. И еще раз запомни: ни в коем разе сам не интересуйся про то, как в их роте бойцы прохожих обирают. Он сам тебе должен об этом брякнуть. А дальше, как разговор зайдет, аккуратненько выясни, какое место на их маршрутах самое хлебное. Ну, то есть где по-любому за смену без хороших денег не останешься. Уразумел?
Иван кивнул.
− Что ж, тогда начинаем работать, − Петраков взглянул на часы и резко тронул с места.
Весь путь до части занял от силы пять минут – особист свернул с Дмитровки чуть раньше, не доезжая Савеловского, и подвез Шаховцева аккурат к замаскированному лазу в заборе части.
− Что, − заметив удивленное лицо пассажира, насмешливо произнес он, – думаешь, мы не в курсе, откуда вы в самоволки сваливаете? Ладно, смотри там осторожнее, не попадись!
Однако контрразведчик опасался напрасно: Иван не только не попался, но и успел в роту за целых полчаса до возвращения старшины.
Земляк-дежурный несказанно обрадовался «бакшишу» и даже не стал ставить Шаховцева «на тумбочку», хотя тот уже дважды пропустил свою очередь. Сержант даже хотел налить Ивану стопку из принесенной им бутылки, но самовольщик отказался и поспешил уединиться в курилке.
На душе было противно и гадливо. Хоть он давно на дух не переносил командира соседней роты, а тем более когда сегодня узнал про него всю подноготную – все равно Шаха воротило от сознания, что теперь он вынужден быть доносчиком у особистов. Пусть даже стучать придется не на своих, а на этого ублюдочного Барина… А самое главное – надо будет использовать втемную Ромку… Однако делать было нечего.
На предложение друга как-нибудь смотаться в общежитие попить водки и потусоваться с девушками Пригарин согласился с радостью. Тем более что он уже давно намекал приятелю познакомить его с какой-нибудь симпатичной и не обремененной моралью студенткой.
Такой случай вскоре представился. Ивану посчастливилось задержать не кого-нибудь, а квартирных воров, причем с поличным. Зайдя с напарником по нужде за гаражи в одном из дворов, они неожиданно заметили троих молодых мужиков, по виду приезжих, выносивших из подъезда завернутый в одеяло телевизор, пару женских шуб и видеомагнитофон. При этом они вели себя довольно нервно, постоянно озираясь. Шах, сообразив, в чем дело, тут же сообщил по рации в местное отделение, и буквально через пару минут на место примчалась оказавшаяся поблизости патрульная машина…
Через день на общеполковом разводе Шаховцеву была объявлена благодарность лично от комполка, а ротный, в свою очередь, пожаловал солдату внеочередное увольнение. Вдобавок ко всему командир позволил виновнику торжества вернуться в часть не к отбою, а утром.
Сразу же после построения Иван разыскал Пригарина и предложил ему составить компанию, пообещав, что обязательно сводит его в общежитие и постарается познакомить его с какой-нибудь из тамошних девиц. В душе Шах не особо верил, что Ромка сможет выбить себе увольнительную, но приятель на удивление быстро решил вопрос, и на следующий день поутру они уже шагали вдвоем в сторону метро.
− С телкой точно облома не будет? – в который раз спрашивал сержант.
− Расслабься, все нормально, − уверенно и покровительственно отвечал Шаховцев. На этаже, где обитали слушатели высших литературных курсов, который год нелегально жила девица из Молдавии, отчисленная еще пару лет назад. Экс-студентка была безотказной в постельном плане и даже вполне сносной внешне. Во всяком случае, для оголодавшего без женской ласки солдата.
− Тогда надо затариться, как положено, − азартно произнес Пригарин, сворачивая к солидному магазину.
К удивлению Ивана, он купил не какого-нибудь дешевого вина, а целых две бутылки хорошего заграничного коньяка и даже маленькую баночку красной икры.
«Да, а Ромка-то наш действительно жирует будь здоров! − подумал Шах, переполняясь к приятелю завистью. – Интересно, откуда дровишки?»
Молдаванка, завидев все эти яства, и вовсе пришла в неописуемый восторг и сама уволокла к себе в комнату Ромку – «отблагодарить».
Сослуживец выбрался от девушки лишь ближе к вечеру, вконец разомлевший от выпивки и ласк.
− Ну, брат, считай – я твой должник по гроб жизни! – он буквально стиснул Ивана в объятьях, обдав терпким перегаром, перемешанным с запахом дешевых духов. – Уж думал, все, помру – с самого призыва с лялькой не кувыркался!
− Чего, правда, что ли? – удивился Шах.
− Ага. К москвичке хрен подкатишь, а проститутки дорогие, заразы!
− Ну, ты, я смотрю, тоже не бедствуешь! – осторожно, как бы в шутку поддел сослуживца Шаховцев.
− Да это фигня! Так, кручусь помаленьку… Если бы еще кое с кем делиться не приходилось, то жить бы можно было, − хмуро произнес Ромка.
− А я вот, честно, стремаюсь народ трясти, − с напускной неуверенностью отозвался Иван. – Ну было там пару раз, когда клиент вообще вусмерть пьяный валялся.
− Ну, волков бояться – в лес не ходить, − пьяно усмехнулся сержант. – Как говорится, кто не рискует… Хотя отчасти ты прав – знать надо, кого можно трясануть, а кого лучше за километр обойти.
− Вот-вот. Помнишь, как в октябре двоих повязали? Да еще по году дисбата вкатили…
− Помню. Попались, потому что лохи. Тоже мне место нашли – у кабака дорогущего. Там же кто попало не гуляет! Хитрее надо быть и места знать…
− Места – это хорошо, только я пока ни одного такого не приметил. Видать, и вправду лох…
− Не парься, я тоже сначала не в теме был, пока не подсказали. Зато теперь навар стабильный. Главное, в нужное время там оказаться…
− Это где, если не секрет?
− Ни в жизнь не догадаешься – возле автобусного парка. Особенно – числа так двадцать пятого или восьмого. Когда им деньги дают.
− И что, хочешь сказать, они легко доятся?
− А то! Там же сейчас одни нелегалы работают, в основном с Молдавии или Хохляндии. Начальство решило сэкономить и приезжих туда набирает. Живут они недалеко, в бывшей пэтэушной общаге на птичьих правах. Вот там по вечерам их пасти самое милое дело. Они обычно бухают в день получки, а потом, когда водяра кончается, сбрасываются и гонца засылают за добавкой. Вот их-то мы и берем тепленькими. А куда денешься? Пьяный, да еще без регистрации – сразу все бабки отдает!
В этот момент на лестницу выглянула пригаринская пассия и томно уставилась на кавалера.
− Ладно, пошел я на второй круг, − подмигнул Ромка другу и поспешил вверх.
А Шаховцев, дождавшись, пока тот скроется в комнате, осторожно спустился вниз и, получив разрешение у сонного вахтера, набрал номер.
− Алло… − отозвался на том конце провода звонкий женский голосок.
− Здравствуйте… Мне бы Яну…
− Яны пока нет. Что-то передать?
− Скажите, что звонил Иван и что я пока в увольнении до утра…
− Хорошо, передам. Знаете что, − собеседница сделала паузу. – Перезвоните где-нибудь минут через двадцать. Яна где-то в девять объявиться должна…
…Спустя полчаса тот же молодой девичий голосок сообщил Шаху:
− Яночка только что звонила. Просила передать, что будет к десяти.
Ровно в двадцать два ноль-ноль Шаховцев выскочил из общаги, свернул в соседний двор, где возле подъезда негромко урчал мотором знакомый «жигуленок».
− Ну что, удалось? – поинтересовался Петраков, когда Иван нырнул в салон.
− Вроде бы.
− Что ж, посмотрим. Кстати, где сейчас твой Пригарин?
− Как положено, у бабы в койке.
− Видишь, а ты все сомневался … Ладно, выкладывай, что надыбал?
− Насчет места? Трясут они, как правило, водил с какого-то автопарка. Там, с его слов, одни приезжие, без регистрации. Особенно прибыльно, мол, в день получки или аванса. Вот только где это конкретно находится, он не сказал…
− Ну это фигня, выясним, − махнул рукой особист. – Больше ничего не говорил?
− Обмолвился только, что денег имел бы больше, если бы кое-кому отстегивать не приходилось…
− Это понятно, − усмехнулся контрразведчик и тут же, спохватившись, спросил: − У тебя, надеюсь, хватило ума не интересоваться, с кем конкретно он делится?
− Не… Я даже вид сделал, что мимо ушей это пропустил.
− Что ж, молодец. Видишь, я в тебе не ошибся. Считай, выполнил ты задание, Иван Сергеич, − капитан довольно улыбнулся.
− Знаете… − наконец решился Шах. – Я бы…
− Хотел попросить, чтобы дружка твоего не трогали? – угадал Петраков.
− Ну, в общем, да…
− Что ж, думаю, и это удастся… Хотя Пригарин тот еще гусь. И вообще мой тебе совет: поменьше бы ты с ним дело имел…
Шаховцев промолчал в ответ.
− Ладно, − нарушил молчание особист. – Давай, возвращайся, пока тебя не хватились.
Он пожал на прощание руку агенту и, дождавшись, пока тот выберется, резко стартовал с места, исчезая в зимних сиреневых сумерках. А Иван, терзаемый мерзким, гадливым чувством, прошмыгнул обратно в общежитие и всю ночь топил в водке муки совести.
…Командира соседней роты взяли спустя месяц, аккурат перед Пасхой. Подставные гастарбайтеры сунули промышляющим у автопарка бойцам меченые деньги, а вечером, лишь только те вернулись со службы и передали часть суммы командиру, тут же, прямо в канцелярию, нагрянули особисты и арестовали Барина.
Узнав о делах капитана, многие в части возмущались и крыли его на чем свет стоит. Особенно негодовал Костоев. «Вот сука, − цедил сквозь зубы старшина. – Мало того, что сам шакалил, так еще и пацанов подставлял!» – «Отшакалился уже, − успокаивал его ротный. – На зоне ему быстро рога обломают!» – «Да, не зря особисты свой хлеб едят, − подхватывал замполит. – Классно сработали, четко!»
И все же, несмотря на то, что почти все одобряли акцию контрразведчиков, Иван по-прежнему чувствовал непомерный стыд, словно сотворил что-то мерзкое, непристойное. «Стукач… − непрестанно пульсировало в мозгу. – Стукач… Доносчик…» Кроме того, в голову постоянно лезли тягостные мысли о том, что теперь он до конца жизни будет на крючке у чекистов, а значит, ему вновь и вновь придется выполнять их проклятые «задания» и «поручения».
Но больше всего он мучился от того, что некому было поведать о случившемся, выговориться, излить душу. И все же однажды он рассказал об этом. Причем человеку, которого видел впервые…
Случилось это на следующей неделе после Пасхи, когда Игнатов с разрешения Костоева вновь увез Шаха на два дня к себе. Тогда-то, на пути в Марьино, восприемник неожиданно поинтересовался:
− Кстати, ты когда в последний раз причащался?
− Причащался? – опешил Иван. – Ну ты спросил! Кажись, это еще в деревне было. В конце лета, перед шестым классом… А что?
− Ничего. Я так и думал.
Разговор возобновился уже дома, после того как его радостно встретило Пашкино семейство и накормило ужином. Правда, почему-то на столе, как прежде, не было ни выпивки, ни мяса, ни даже традиционных пасхальных разноцветных яиц. Только рис с овощами, пусть и невероятно вкусный, да квашеная капуста. Поначалу Иван решил, что богомольцы – как снисходительно называл он про себя родню крестного – совсем обнищали, пока ему не объяснили истинную причину всей этой скудности…
− Ну что, идешь завтра с нами в храм? – как бы невзначай поинтересовался за чаем Игнатов у крестника.
− Не знаю… − опешил тот.
− Ты же вроде в прошлый раз собирался с нами – или забыл?
− Да вроде помню…
− Естественно, что «вроде»! Наклюкался тогда как поросенок, вот и не попал. Ну ничего, мы сегодня этот вариант предусмотрели. Видишь, крепче чая ничего не выставили.
− Вижу…
− Кстати, ты не удивляйся, что ужин сегодня постный, хоть и Светлая седмица на дворе. Просто мы завтра причащаться собираемся. И, кстати, по поводу тебя благословение взяли у батюшки.
Иван промолчал в ответ. Больше всего на свете ему хотелось выспаться как следует, а не тащиться ни свет ни заря в церковь. Но не только Пашка с женой, но и все семейство Кропочевых замерли в таком трогательном ожидании, что было просто неудобно отказать им.
− Впрочем, это твое дело, − философски произнес восприемник. – Мне просто жалко тебя: ты уж восемь с лишним лет без Божьей благодати живешь…
− Нет-нет, я согласен, − торопливо произнес Шах и тут же заметил, как счастливо просияла Катя.
Но оказалось, что к принятию Святых Христовых Тайн надо было готовиться. Во-первых, ничего не есть, не пить и даже не курить после полуночи, а во-вторых, читать множество молитв. Впрочем, Ивану этого непосредственно делать не пришлось, а лишь креститься вместе со всеми да рассеянно слушать, как деловито, с расстановкой басит малопонятные слова Пашкин тесть Николай Матвеевич, а все остальные время от времени подхватывают хором: «Христос Воскресе из мертвых, смертию смерть поправ!.. Воскресение Христово видивше, поклонимся Святому Господу Иисусу!..»
Вдобавок ко всему перед причастием надо было обязательно покаяться в грехах перед священником. Это повергло Шаховцева в ступор, хотя в детстве ему приходилось исповедоваться. Обычно в деревне накануне воскресенья они с бабой Нюрой шли к Игнатовым, где все вместе читали какие-то бесконечные молитвы, а потом Ваня под присмотром Пашки выводил на листке бумаги про то, как не слушался бабушку, сквернословил в компании сверстников и про прочие шалости. Местный священник, отец Иоанн, добродушно-укоризненно качал головой, изредка делал ласковое внушение, а затем накрывал голову мальчишки своим золотистым передником и, проговорив какие-то слова, из которых запомнилось лишь: «…Прощаю и разрешаю…», крестил через ткань макушку исповедника и отпускал с миром причащаться. Это продолжалось до самого Пашкиного ухода в армию. А после, повзрослев, Иван почувствовал, что все его естество противится этим исповедям! С чего это он должен выкладывать о себе всю подноготную какому-то попу?! Да и зачем вообще это все нужно?
В этом его поддерживала и мать, считая, что все священники и прочий церковный люд просто-напросто дурят людям головы, втюхивая втридорога недалеким простакам свечи, картонные иконки, книжки и остальную никому не нужную утварь, наживаясь на этом. «Видишь, я же в церковь не хожу – и ничего, жива-здорова!» − внушала сыну Ольга Григорьевна. Все это вкупе с обостренной подростковой гордыней помогло Шаховцеву одолеть непонятную робость и боязнь перед каким-то неведомым, а возможно, и не существующим Богом и, приехав в деревню на каникулы, наотрез отказаться ходить в храм. Тем более что вечный Ванькин наставник Игнатов, с кем на пару они посещали литургии, вот уже год тянул солдатскую лямку, а бабушка лишь сокрушенно вздохнула и отступилась.
