Лина Николаева "Черными нитями"

– В практики берут многих, это верно. Но сначала мы три месяца учимся основам, затем сдаем экзамен, а после даем обещание служить. – Рейн вздохнул, вспомнив слова. Тогда он еще верил, что ему дадут шанс бороться за правое дело, и это искупит его в глазах общества.

– Между пыточными комнатами и камерами… – Рейн глянул на Эль, проверяю ее реакцию. Она широко округлила глаза, но молчала и не подавала виду, что боится или волнуется. – …Есть большой зал. Он освещен слабо, но в центре стоит статуя Яра из белого, почти прозрачного камня, и кажется, что она светится. Во время клятвы практики подходят к Яру, склоняются перед ним и говорят: «Где и кем бы я ни был рожден, я отдаю тебе и государству твоему свое сердце и кровь, и только смерть освободит меня от обещания». Звучит глупо, да?

Тогда Рейн во все глаза смотрел на освещенную фигуру каменного бога и даже чуточку верил, что тот услышит его и даст шанс. Не услышал. Не дал. Теперь он не смотрел на фигуры богов вовсе.

– Нет. Послушники церкви ведь тоже дают клятву. Что значат ваши слова? Ты не можешь уйти из Инквизиции?

– На словах могу, но инквизиторы редко доживают до пенсии, – ответив, Рейн поспешил улыбнуться. – Ты сказала, что хотела бы поступить в университет. На какой факультет? Почему отец запретил тебе?

Эль пожала плечами:

– Разве у нас большой выбор? Девушек принимают только в педагогический университет или на факультет искусств. Знаешь, когда мне было двенадцать, я хотела сбежать с цирком. В четырнадцать – играть в театре, а потом – стать художницей, – Эль мечтательно улыбнулась. – Конечно, я решила поступать на факультет искусств.

– Но отец?..

– Он говорит, это блажь, так демон склоняет к разврату и лености. А сам-то! – воскликнув, она сразу прикусила язык. Рейн понимающе вздохнул, и Эль решилась продолжить: – Отец отправил меня учиться в закрытый пансион на Лене. Я приезжала домой раз в год и так на протяжении шести лет. Мы совсем не понимаем друг друга, мы чужие.

Рейн едва сдержал вздох разочарования. Вчера ее слова отдавали спорами между ними, но и доверием тоже. Если она ничего не знает… Ей придется захотеть узнать.

– В чем он не понимает тебя?

Рейн и Эль перешли дорогу и прошли маленькой тихой улицей. Напротив друг друга стояли две пекарни: о войнах между их сотрудниками ходили легенды. Украшением витрин, улыбками, сладостью ароматов они старались обойти другого, и пахло здесь всегда до безумия сладко: карамелью и корицей, пудрой, свежим хлебом – и вкусно.

– Легче рассказать, в чем он понимает! Мы оба не любим завтракать, вот и все. – Она вздохнула. – А когда отец услышал, что я хочу стать художницей! Сказал, что позорю его и весь наш род.

– Мой отец такой же.

– Церковники! – одновременно воскликнули Рейн и Эль и улыбнулись друг другу.

Они вышли на Светлый проспект – центральный в Лице. Свое название он получил из-за того, что заканчивался двумя башнями, ровно между которыми садилось солнце, окрашивая дорогу в оранжевый. Однако сегодня все вокруг было серым: одинаково унылыми казались и дома, и паромобили, и прохожие – и даже гудение моторов и скрип колес, голоса, топот складывались в похожую заунывную мелодию.

Эль продолжила:

– Что плохого в том, чтобы рисовать? Если я нашла дело, которое делает меня счастливой, как оно может быть от демона? – Она посмотрела на Рейна, ища поддержки. Тот быстро откликнулся:

– Что ты рисуешь?

– Людей. – Эль бойко заговорила: – Они часть природы, и мне нравится показывать это. Ты посмотри! – В глазах загорелся озорной блеск. Она вытянула руки, из рукавов выглянули тонкие запястья. – Вены похожи на речной узор. У нас есть родинки, и они точно созвездия на небе, а шрамы напоминают молнии. Каждый человек удивителен, его тело и желания просто не могут быть от демона.

– А узор на пальцах похож на кольца срубленного дерева, – согласился Рейн. – Я тоже любил рисовать, но все это было слишком давно.

Он почувствовал сожаление. Они похожи: оба оказались чужими, оба не исполнили мечты. Рейн был уверен: дай Эль нужное слово – она заговорит со своим демоном. С Рейном они могли бы стать друзьями. Но ее что-то толкнуло поспорить, а он слишком держался за работу в Инквизиции.

– Что тебе помешало?

Рейн уставился на Эль:

– Ты не видишь, кто я? Ноториэсов берут только в убийцы. Вопрос лишь в том, кого им легче убивать: людей – и стать практиком или наемником, или животных – и идти на скотобойню. Я даже в магазин не могу зайти без косого взгляда. Так что мне помешало? – Рейн сделал паузу. – Я сам, пожалуй. Мои же поступки привели меня в Черный дом.

С минуту они шли молча, затем девушка удивилась:

– Куда это все идут?

Рейн огляделся: Эль, и правда, заметила то, на что не обратил внимания он. На проспекте всегда было людно, но сейчас прохожих стало особенно много, и все они, как единый организм, доходили до середины, затем поворачивали к набережной Эсты.

– Я вспомнила, король Райс должен выступить сегодня. Отец говорил, что вчера состоялись выборы нового великого судьи. Его должны представить народу.

Больше всего хотелось уйти подальше от толпы, но Рейн не позволил себе этого: стоило показать заинтересованность в политике, чтобы узнать мнение Эль – мнение ее отца, вернее.

– Давай послушаем? – предложил он.

Воодушевления на лице Эль не появилось, но она все же кивнула, и вместе со всеми они направились к королевскому дворцу.

Он стоял на набережной Эсты и по праву считался самым большим зданием Лица. Камень со временем не потерял белизны, столь же яркой оставалась красная черепица. На центральном куполе реял флаг Кирии: белоснежная птица на темно-синем поле. По обе стороны от него тянулись бесконечные ряды арок, колонн, башен. Симметричный фасад украшали статуи королей государства: от Яра до Райса – всего двадцать две. На Лиц они взирали с гордостью и даже надменностью, которые никак не вязались с церковными заветами.

Площадь перед дворцом была выложена черно-белыми плитами, цвета переплетались в немыслимом узоре, который мог придумать только пьяница-мастер, разве что. Однако она считалась достопримечательностью города: как же, ведь даже площадь напоминала проклятую историю Яра и Аша.

По другую сторону полукругом, будто обнимая дворец, стоял строгий и величественный Дом Совета, где заседали первые лица государства. Размером он уступал, но золота в нем, поговаривали, больше, чем во всех королевских домах вместе взятых.

Люди указывали пальцем на балкон. Король Райс вышел: Рейн едва разглядел его черты, но длинные светлые волосы и борода были узнаваемы. Позади, сложив руки за спиной, встал мужчина в антрацитовой мантии – это был судейский цвет.

Увидев правителя, задние ряды подались вперед, со всех сторон толкались и тыкались локтями, нестерпимо воняло духами и потом. Эль и Рейн оказались до неприличия близко друг к другу, лицом к лицу, и она отвела взгляд, а он плечом подтолкнул стоящего рядом мужчину. Повернувшись с недовольным выражением, тот увидел метку ноториэса и подался в сторону, освобождая место.

– Жители Лица! – начал король, но сквозь гомон толпы его слова долетели слабым шепотом. – Жители Лица, – повторился Райс. Голос дрожал. Почему он нервничал? Рейн слышал выступления короля: они всегда были громкими, уверенными, а каждое слово звучало гладко.

– Совет издавна стоит на страже покоя Кирии, и сейчас на место одного из стражей пришел другой. Все мы были опечалены смертью Гикарта Ю-Дирта, который занимал должность великого судьи на протяжении четырнадцати лет и учил нас справедливости и честности. Верховные судьи выбрали самого достойного из них…

Рейн вдруг почувствовал, как в руку что-то вкладывают и инстинктивно сжал предмет.

– Привет, ноториэс, – послышался шепот. Он обернулся, но увидел только, как девушка в темном нырнула в толпу. Это была она, та девчонка из Детей Аша. В кулаке остался зажат клочок бумаги. Рейн сунул записку в карман, огляделся, но никто из толпы не привлек его внимания.

Король, сделав паузу, продолжил:

– Совет просил меня назвать имя нового великого судьи, – он заговорил быстро и нервно. – Вернее, велел. – По толпе пронесся ропот. – Больше я не стану. Во главе Кирии опять встал тот, кто не скажет вам ни слова правды!

Сначала верховный судья сделал осторожный шаг к Райсу, затем бросился в темноту зала. Король указал рукой в сторону Дома Совета:

– Они пытаются заставить вас молчать! Они хотят, чтобы вы перестали слушать свой голос и отвернулись от силы, которая есть рядом с каждым. – На балкон выбежала охрана. Райс закричал: – От своего демона!

– Во имя Яра… – шепнула Эль.

Охрана взяла Райса под руки. Он рвался и кричал:

– Яр не убивал Аша! Настоящая история братьев говорит…

И король исчез во тьме зала. Толпа взорвалась криками.

– Король болен, – пронеслось волной от первого ряда до последнего и назад. Лживость этих слов, пожалуй, ощущал каждый, веры им не было, и взбудораженные лицийцы кричали, обращаясь то к опустевшему балкону, то к Совету, требуя ответов. В робкое «Король на стороне Детей Аша» вплеталось решительное «Нас используют!», уставшие люди мигом вспомнили о налогах и гнете, о бесправии, о неравенстве. Каждый оказался пороховой бочкой, а король одним словом одарил всех спичками, люди вспыхнули, и до большого пожара, казалось, остались минуты.

Рейн крепко взял Эль за руку и стал пробиваться к выходу с площади, не отпустил девушку он и после и позволил себе остановиться, только когда вокруг никого не осталось. Инквизитор протянул, задумчиво потирая клеймо:

– Что это было?

Вопрос предназначался Асту и самому себе, но Эль все равно ответила:

– Я слышала, как отец обсуждал, что король Райс стал выступать против Совета, и что из-за его выходок всех слуг пришлось уволить.

Рейн снова потер клеймо. Правитель напрямую обвинял Совет и вторил словам Детей Аша. Мог ли он встать на их сторону? И ради чего отважился на открытый бунт?

– Король что-то говорил слугам? – Рейн вгляделся в лицо Эль. – Что он делал? Что ты знаешь? – Каждый вопрос звучал настойчивее предыдущего.

Девушка воскликнула с неожиданной злостью:

– Ничего я не знаю! Я кое-что слышала, но… Отец никогда не говорит со мной открыто!

Почувствовала давление? Рейн изобразил смущенную и растерянную улыбку, чтобы вернуть расположение Эль:

– Я и сам ничего не знаю. Со всех сторон только слышится: настоящая история братьев, демоны… Я уже запутался.

Эту правду можно было себе позволить. Рейн украдкой посмотрел на Аста, но тот оставался молчалив и холоден. Не одобрял.

– А я хочу знать! – с неожиданным напором воскликнула Эль, и Рейн удивился ее решительности, но понял, что злость предназначалась не ему. – Отец никогда не скажет правды, все, что он говорит мне – больше молиться и трудиться. Это ведь усмиряет демона, а женщины так легко поддаются ему! Я тогда сказала тебе, что слышала, как отец разговаривал с другими членами Совета, но он ничего не говорил при мне. Я знаю только то, что подслушала. А подслушивать я умею. – Эль коварно улыбнулась, снимая с себя образ милой скромницы. – Я знаю, что у отца и всего Совета много тайн. Он не обязан делиться со мной, да, но… У меня нет вообще ничего. Я хочу узнать своего отца. А ведь даже король против него! Поэтому я найду того, кто знает, – она упрямо вздернула подбородок вверх. – Даже если придется отыскать самих Детей Аша.

Рейну хотелось смеяться и кричать. Король Райс дал спичку и Эль, и как же ей хотелось обернуться огнем против собственного отца. Своим молчанием старик сам сделал ее такой.

– Будь осторожнее, – предупредил Аст. – Ты еще увидишь, она тоже умеет кусаться.

Рейн дернул плечом, отмахиваясь от демона.

– Я понимаю тебя. Я сам как пес, который живет чужими командами. Что-то замышляется в Инквизиции против Церкви и, возможно, всего Совета, но что? Мы узнаем правду. Даже если придется… – вместо продолжения он улыбнулся и, решив, что лучше замолчать, чтобы не выдать заинтересованность, сменил тему: – А сейчас, кира Эль, разреши продолжить нашу прогулку. Ты была когда-нибудь на рынке?

– На рынке? – на личике девушки мелькнуло отвращение. – Зачем мне туда? Ты сам ходишь на рынок?

Рейн попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой:

– Да, я туда хожу. Покупаю продукты, а еще торгуюсь с продавцами. Обычно их пугает клеймо ноториэса, и они сбрасывают пару киринов.

– Я… – Эль замолчала. К ним подбежала грязная собака с порванным ухом и ткнулась в колено девушки. Та присела, погладила ее. Пес доверчиво лизнул ладонь.

– Не надо гладить бродячих псов, – заметил Рейн.

– Почему? Ты не любишь собак?

– Ты даешь ему надежду. Он так и будет плестись за тобой и заглядывать в глаза, а ты закроешь дверь перед его носом.

– Надежда лучше пустоты внутри. – Эль поднялась и мягко улыбнулась. – Пойдем. Что тебе нужно?.. – она сделала паузу. – На рынке? – девушка точно пробовала слово на вкус.

– Белые занавески и пояс из собачьей шерсти.

Эль рассмеялась. Рейн добавил:

– И газета, мне нужна газета с объявлениями.

Отец сказал верно: кто падал сам, тот и встанет сам. Вот он уже оперся ладонями об асфальт – скоро и поднимется.

Глава 8. Мы выбираем

Весеннее солнце с каждым днем пекло сильнее, воздух наполнился сладким ароматом цветов, но казалось, вот-вот разразится гроза. Город напоминал огромного зверя, который проснулся, почуял опасность и начал скалиться.

Весь Лиц гудел. Повсюду слышалось: «Совет продался», «Короля сместят», «Близятся выборы». Недовольства зазвучали с новой силой, но они еще настаивались, как хорошее вино, и испить его горожане не решались – гвардейцы в сине-серой форме и полиция в алом не позволяли этого, следя за каждым жестом и словом, а укрытые тенью практики помогали им в этом.

Вызванный Д-Арвилем, Рейн отправился в Черный дом, заранее зная, что слова короля Энтон не оставит без внимания, у него есть собственный план, и он уже готов претворять его в жизнь руками личных практиков.

Перед зданием Инквизиции снова стояла беленая тележка под навесом, а рядом с ней топтался усталый старик в потертой куртке.

– Эй, мальчик, купишь капусту? – он встретил той же фразой. Рейн покачал головой. – А совет послушаешь?

Инквизитор остановился перед ним.

– Когда мне было двадцать, я усвоил вторую истину: в мире, где все уродливы, красота сама становится уродством.

– Спасибо, – бросил Рейн и вошел в двери Черного дома. Эти бы слова – да Совету в уши. Разве не сделал он демонов «уродством»?

В холле было тихо. Слева от входа за угрожающе-массивным столом из черного мрамора заполнял документы старший инквизитор. Перед ним стоял парень лет четырнадцати, по-стариковски согнув спину и крепко обхватив себя руками. Зубы выбивали дробь.

Знал Рейн таких – сам был на их месте. Перевоспитания боялся даже отчаянный смельчак. В народе болтали о чудовищных пытках, и каждый мог рассказать о «знакомом» парнишке или девчонке, который не пережил истязаний, а его искалеченное тело потом нашли в сточной канаве рядом с Черным домом.

Правда заключалась в другом: в плетях, в голоде, в бесконечных проповедях. Ребенок на перевоспитании получал один раз в день – краюшку хлеба, два раза – порцию боли и три – разговор с церковником. Считалось, что вместе это научит смирению и послушанию. Некоторые действительно не выдерживали, и смерть забирала у них и смирение, и вызов.

Спине стало горячо и больно, словно по ней снова прошлись плетью. Рейн повел лопатками, еще раз посмотрел на мальчишку. Остановившись перед ним, он громко сказал:

– Это не твоя смерть. – И старший, и парень странно посмотрели на него, но Рейн уже шел к лестнице.

Так говорил старик из камеры напротив. Он явно держался из последних сил и шептал эти слова подобно заклинанию. Спустя неделю, как Рейн попал на перевоспитание, старик пропал. Видимо, он нашел «свою» смерть, но мальчик тоже стал шептать так снова и снова, до и после каждого удара.

Перед дверью кабинета Энтона расхаживал Анрейк. Парень пришел без маски, в новой одежде. Как и всем старшим, ему выдали рубашку в цвете отделения и с соколом на рукаве. Короткий плащ с вышивкой по краю так и кричал, что быть практиком Анрейк уже не готов – удобства в нем не было, в драке или погоне такой стал бы помехой.

Парень кивнул и попытался улыбнуться, но улыбка вышла неискренней:

– Зачем ты идешь к киру Д-Арвилю?

Рейн настороженно посмотрел на Анрейка и промолчал.

– Ты виделся с Эль, да? Она тебе что-то рассказала?