Родни Уотсон ошарашенно вытаращился на Джайлза.
– Вы отменяете мой спектакль?
– Конечно, отменяем. Пипс – долбаный насильник. Жаль ужасно, однако что тут поделать? Попробуйте взглянуть на это с моей стороны.
Вот тебе и на.
Его бросают на съедение волкам по “ятожкиному” капризу. Как и любой управленец с тех пор, как “Нетфликс” выпер Кевина Спейси[38], Джайлз ставил на лидера. Применяя при этом молниеносный и бескомпромиссный подход к минимизации ущерба, какой в индустрии развлечений стал теперь обычным делом.
Эта бабища Бейнз разделала его, как селедку. Родни понимал, что он себя отстоять не сможет. Пипс считался достоянием нации триста лет подряд, но с точки зрения двадцать первого века он, очевидно, – гнусный мерзавец. Вайнштейн семнадцатого века, привычно пользовавшийся собственным положением и властью для утоления своих зверских половых аппетитов. И вот стоило кому-то ткнуть в это пальцем, стало ясно, что вся торговая марка “Пипс”, на которую Родни так тяжко трудился и которая в годы, когда не было съемок, обеспечивала шампанское и шикарные обеды, в одночасье и полностью сделалась токсичной.
Как тут выкрутиться?
Воевать с этим без толку. Невозможно защитить кого бы то ни было от преступлений, за которые в наши дни загремишь в тюрьму.
Но молчание ничем не лучше. С этого мига любой поисковый запрос на его имя в Гугле приведет к #ПомнимИх. Что, в свою очередь, разумеется, приведет к #ЯТоже, #НеОК, #ВремяВышло и #ПиздецКарьере.
Вина по ассоциации. Его имя того и гляди добавится к списку, какой в прессе обычно следовал за именем Вайнштейна. Неважно, что ты натворил или в каких проступках тебя обвиняли, – если долбаным медийщикам выпадает возможность впихнуть тебя в список, начинающийся с Вайнштейна, они тебя туда впихнут.
Нужно себя отстоять. И поживее.
Никогда не подставляй зад. Вставай, борись.
– Будьте любезны, отмените спектакль по моему настоянию, Джайлз, – проговорил Родни, – и пригласите мисс Бейнз за кулисы. Я желаю обсудить с ней насущную необходимость преследовать Сэмюэла Пипса по суду.
12. Наплюй на херню
Может, доктор Кейт Галлоуэй и заметила потрясение на лицах Мэтлока, Клегг и Тейлора, но ничего на этот счет не сказала. Свернула простынку, сложила ее сбоку и переспросила, желают ли полицейские повернуть тело, чтобы осмотреть рану.[39]
Мэтлок обрел голос.
– В своем отчете вы сообщили, что вскрытие никаких очевидных новых примечательных особенностей не показало, – проговорил он.
– Спереди – нет, – сказала Кейт. – Как я уже говорила, удар был нанесен сзади. Чтобы помочь мне перевернуть ее, вам придется надеть пластиковые перчатки.
– Простите, Кейт, но вам не кажется, что хер и два яйца – примечательные особенности?
Пауза. Секунда-другая, показавшиеся куда более протяженными.
– Нет.
– Нет?
Температура настроения у Кейт внезапно сделалась ниже, чем в холодной комнате.
– Отчего член и яички могли бы показаться мне примечательными особенностями? У половины людей на планете такие есть.
– Но ни у единой женщины.
– Ни у единой цис-женщины, Мик. – Лицо у Кейт совершенно заледенело. – Зато есть у многих самоопределяющихся женщин.
Мэтлок ожесточенно пососал карамельку. Божечки. Почему в наши дни все непременно должно быть таким каверзным? Минное, блядь, поле. Господи, как же сейчас пригодилась бы сигарета.
– И вы не считаете, что это сама по себе примечательная особенность? – спросил он.
Кейт сердито уставилась на него.
– Уж не хотите ли вы сказать, что мне следовало сообщить об этом в моем первом отчете?
– Ага, вообще-то хочу.
– Вам не кажется, что сосредоточенность на гениталиях Сэмми намекала бы на предубежденность?
– Предубежденность?
– Трансфобную предубежденность. Которая, как вам известно, не только противоречит нашему полицейскому кодексу поведения, но и, прямо скажем, закону.
– Что за х… Что за фигня еще такая трансфобная? Мы убийство расследуем. Тут не урок социологии.
Кейт вздохнула, явно совершая некоторое внутреннее усилие, чтобы сдвинуть свои раздражение и обиду к чему-то похожему на терпимость к этому жалкому невежественному мужчине из ХХ века.
– Сэмми была женщиной, – подчеркнуто терпеливо проговорила Кейт. – Она определяла себя как женщину и находилась в переходном процессе. Как видите, она уже обзавелась грудями, а в ее теле обнаружены признаки приема гормонов.
– Но, с вашей точки зрения, это для нашего расследования не значимо?
– Удар нанесли в затылочную часть головы. Тело доставили без повреждений одежды. Нет никаких признаков того, что с гениталиями Сэмми что-то делали. Позвольте мне задать вам вопрос, Мик. Если бы жертвой оказалась все-таки цис-женщина, как вы столь предсказуемо сочли по умолчанию – эка невидаль, – и если бы ее привезли в точности таком же состоянии и в тех же обстоятельствах, что и Сэмми, вы бы ожидали от меня отчета, в котором говорится, что жертва – женщина с влагалищем?
– Нет, не ожидал бы, но…
– Тогда почему вы требуете от меня упоминаний, что Сэмми была женщиной с пенисом? – Вопрос повисел в воздухе миг-другой, после чего Кейт холодно добавила: – Вы же принимаете тот факт, что Сэмми была женщиной, верно, Мик?
Мэтлок знал правильный ответ на этот вопрос и потому отозвался быстро и уверенно:
– Да, доктор.
Ответ был быстр и уверен, чтобы не навлечь на себя профессиональное осуждение, однако недостаточно проворен для убедительности человеческой. Перед тем как это сказать, Мэтлок явно помедлил самую малость. Кейт это уловила и испепелила Мэтлока взглядом.
Тейлор и Клегг смущенно пялились в пол. Расследование грозило влипнуть в историю не той ногой.
Мэтлоку тоже было ужасно неловко. Он действительно принимал тот факт, что труп перед ним – женский. Правда. Они с Нэнси бесконечно говорили об этом, поскольку в “Гардиан” на эту тему статьи выходили, похоже, ежедневно. Мэтлок определенно понимал и принимал разницу между полом и гендером. На то, чтобы привыкнуть к тому, что можно иметь член и быть при этом женщиной, потребовалось некоторое время – усваивать и впрямь приходилось опрометью, – но Мэтлок все же справился. Он достаточно всякого прочел и ему хватило всяких просветительских курсов, чтобы понимать: гендерная дисфория существует. Некоторые люди ощущают эмоциональную и психологическую нестыковку со своим биологическим полом, а общество решило признавать законность выбора, который эти люди совершили. Мэтлок все понимал и рад был приветствовать. Но он знал, что глубоко внутри этого не ощущал. Ему по-прежнему было невозможно трудно рассматривать биологически мужской труп и безоговорочно считать его женским. Политически и публично он соглашался на сто процентов. Наедине с собой ему это по-прежнему давалось с трудом.
– Да, – повторил он уверенно, глядя Кейт в глаза. – Я целиком и полностью принимаю тот факт, что Сэмми была женщиной, потому что таков ее выбор.
– Следовательно, вам придется согласиться и с тем, что с моей стороны вышло бы назойливо и генитально-центрировано, введи я транс-статус Сэмми в свой отчет?
– Генитально-центрировано?
– Едва ли не самое оскорбительное, с чем приходится иметь дело транс-людям, – цис-одержимость состоянием их гениталий.
– Она – труп. Она уже ни с чем больше дела не имеет. – Мэтлок понимал, что вынужден отстаивать то, что считал здравым смыслом. Он расследовал убийство, а не произносил речь перед каким-нибудь долбаным студсоюзом. – Мне об этом деле необходимо знать все, Кейт, – сказал он. – Мне нужно знать, кто Сэмми была такая.
– Правда? – резко спросила Кейт. – Вас зачаровывает генитальный статус во всех случаях убийств, которые вам приходится расследовать? Если наркомана мужского пола пырнули ножом при попытке добыть метамфетамин, вы бы стали обсуждать его хер с консультантом-патологоанатомом?
Боже, ее не перегнешь. Мэтлок попытался сосредоточиться на своих доводах.
– Мы ищем мотив убийства! В большинстве убийств на почве наркотиков или в среде организованной преступности мотив очевиден. В данном случае это не так, и я предполагаю, что трансгендерный статус Сэмми мог бы, вероятно, такой мотив нам дать. Сэмми могла быть жертвой преступления на почве нетерпимости.
Мэтлок подумал, что заработал себе победное очко. Против такого не попрешь, это точно. Он заблуждался.
– А вам не кажется, что жертвами преступлений на почве нетерпимости могут быть и цис-женщины? – поинтересовалась Кейт.
– Что, простите?
– Вы утверждаете, что я упустила отметить в отчете член и яички этой женщины, потому что это могло бы подсказать вам мотив преступления. Что это убийство могло быть преступлением на почве нетерпимости. Окажись Сэмми цис-гендерным человеком, исключило бы это вероятность того, что она могла оказаться жертвой преступления на почве нетерпимости, по-вашему? Влагалище у них или член – или ни того ни другого, – все женщины рискуют оказаться жертвами преступлений на почве нетерпимости. Вы слышали о движении невольно воздерживающихся?[40] Хоть раз бывали в женских убежищах? А? Мик?
Кейт была из тех людей, которым нравилось не только обращаться к другим по имени, но и применять имена как боевое риторическое оружие.
– Да, доктор Галлоуэй, был, – ответил Мэтлок, – и хорошо знаю, что происходят преступления на почве нетерпимости и против цис-, и против транс-женщин, однако предположил бы, что люди, совершающие такие преступления, относятся к разным категориям. Категории эти, вероятно, пересекаются, однако все-таки различаются. И в данном конкретном случае я расследую убийство Сэмми.
– Да, Мик. И теперь, осмотрев труп, вы осведомлены и о биологическом поле этой женщины, и о ее гендерном самоопределении. Эти данные вы получили в условиях уважения к выбору, совершенному покойницей при жизни. Вам с этим трудно, Мик?
– Давайте перевернем ее и поглядим на рану.
13. #НеОК
Палец Джемаймы Тринг завис над кнопкой. Нажать на “Отправить”? Она понимала, что никакого серьезного домогательства не случилось. Никакого насилия. Никакого физического принуждения. Ну или считать ли небольшое давление на ее подбородок, чтобы приподнять ее лицо к его лицу, физическим принуждением? Тогда ей так не показалось. Но с тех пор она призадумалась.
Даже если оно и не было физическим, ОК ли это?
Или не ОК?
Не вполне #ЯТоже, но все-таки #НеОК.
Не насилие. Не злоупотребление.
Просто #НеОК.
Того поцелуя ей однозначно не хотелось. Уж во всяком случае, не хотелось второго. Определенно. Разве Кёрт не должен был это осознать? Да если б и нет, он разве имел право ее целовать – если учесть, что она знает, что он наврал, будто хочет составить с ней пару? А она была очень пьяная. Это он совершенно точно знал. Последний бокал вина он притащил ей сам.
Она знала, что это не было домогательством. Но ей все-таки казалось, прямо по-настоящему казалось, что это #НеОК.
Джемайма нажала на “Отправить”.
14. На Острове любви грядут бури
У производственной группы “Острова любви” утро выдалось трудное. Беды начались в разгар ежедневной планерки, посвященной ближайшим выпускам программы. Редакторы, помрежи и помощники постановщиков – целая небольшая армия – делились результатами и впечатлениями от улова, принесенного прослушиваниями. Обменивались фотоснимками, отсматривали записи, делали маленькие ставки на то, сколько в этот раз наберется девушек, описывающих себя как “веселых и общительных, но при этом сильных и неистовых”, и сколько молодых людей, заявляющих, что они “крутые с девчонками”.
Все уже собрались подступиться к щекотливой задаче определения характеров в эпоху повсеместной косметической хирургии. Программа целиком зависела от пристального внимания аудитории к сюжетным линиям каждого участника, однако исследования показывали, что зрителям все труднее давалось распознавать лица, в особенности – участниц программы.
– Попросту говоря, среди этих блондинистых девах с набухшими губами, с грудями во все стороны и с бровями в кучку разобрать, кто есть кто, жуть как трудно, – громко посетовала исполнительный продюсер и шефиня Хейли Бернстин. – Может, как-то выкрутимся с украшениями. Какой-нибудь одной нацепим тиару? А еще кому-нибудь – громадные серьги? Что угодно, лишь бы различать их между собой.
Возможности обсуждать это дальше не выпало, поскольку тут все узнали новость, что Команда Ко присвоила исковерканное название программы для своей кампании продвижения недискриминирующе-радостной сути Королевства в грядущем референдуме по вопросу английской независимости.
Первой у себя в новостной ленте углядела эту весть нервная младшая редакторша по имени Дейзи. Дейзи было всего восемнадцать – самая юная участница команды. В поколенческом цикле социальных медиа счет шел на месяцы, и Дейзи всегда все узнавала первой – и всегда оставалась подключенной к самым сообразным мобильным приложениям. Фейсбук – это для бабушек, Инстаграм – для мам, по ее мнению. Поэтому она лучше всего улавливала молниеносные сдвиги моды и фокуса в интернет-настроениях. На проектах типа “Острова любви”, существовавших полностью в моменте, Дейзи была канарейкой в угольной шахте – или же, если в сетевых понятиях, “коктейльной утей”[41] в Вотсапп. Вот почему именно Дейзи всякий раз первой заглядывала в ту новостную ленту, какую предпочитала публика ее поколенческой прослойки толщиной с облатку, и докладывала остальной команде веяния того, какова в данную секунду “общенациональная повестка”.
– Они назвали свою Команду Ко “ЛюбОстров”, – выдохнула Дейзи, читая с телефона. – А это наше название. Очевидно.
– Ну, не выйдет, – рявкнула Хейли. – Засудим.
– Там не как у нас.
– Не как у нас?
– Л-Ю-Б-Остров.
– Господи, какой же это вонючий отстой. Ну короче, плевать мне, как оно там у них. Мы первые.
– Первые, кто произнес “любовь”?
– В контексте “острова” – они же с этого передирают. Можем судиться, Дейв?
Дейв имелся, как полагается, – то есть отвечал за юридические дела и подобную муть.
– Вряд ли, – сказал он. – Любовь – это типа всеобщее достояние, как ни напиши.
– Может, оно и к лучшему, – вставила Дейзи. – У этой новости куча “сердечек”, “смайликов” и воздушных шариков.
Хейли это не убедило.
– Это политика. Мы в политику не лезем. Ну, кроме Дремучей Телки.
Все многозначительно закивали. Дремучая Телка – одна из самых популярных штучек всей программы. Убойно шикарная секс-бомба с таким провинциальным выговором, что аж все гласные в труху: на нее можно было полагаться в том, что она нет-нет да и ляпнет что-нибудь уморительно невежественное – типа “А Россия у нас в Нью-Йорке?”.
Но дело не в Дремучей Телке – Хейли беспокоило, что ассоциация с каким-то конкретным лагерем в общенациональной полемике может сработать против интересов программы и бросить тень на их торговую марку.
– Любой потенциальный голосующий из лагеря “Англии на выход”, – проговорила Хейли, – услышав “ЛюбОстров”, подумает не о солнце, сексе и сангрии, а о самодовольных, спесивых, градоцентричных из среднего класса неолиберальных любителях латте, не имеющих ни малейшего понятия о том, что происходит в “реальной” Англии.
– Вы считаете, Хейли, что сохранение Королевства в целости – вопрос из категории “латте”? – спросил Дейв-по-юридическим-делам-и-подобной-мути.
– Конечно же, это из категории “латте”! – гаркнула Хейли, попивая свой латте. – Латтелюбивая либеральная элита и их медийные дружки не имеют ни малейшего понятия, до чего глубоко “реальный” народ, которому приходится разгребать “реальные” проблемы, не выносит Лондон, Брюссель и блядские долбаные понты скоттов! Без-обид-Хэмиш-это-все-прикола-для-ты-ж-понимаешь-я-на-самом-деле-не-такая.
Хейли выдала последнюю часть своего пассажа быстро, осознав на середине слова “скоттов” (а это очень короткое слово), что ей не на шутку угрожает #бытовойрасизм в Твиттере – и отправка на соответствующие воспитательные занятия. Пять лет назад, возрази Хэмиш, она бы этого мелкого рыжего поганца уволила, и все. Но мир изменился.
– Не беда, Хейли. – Хэмиш великодушно улыбнулся. – Мы хаваем говно от англичан уже тысячу лет. Привыкли. – Хэмиш был “гордым” шотландцем по полной программе, то есть катался домой из Лондона, где жил и работал с универа, на регулярные референдумы по независимости Шотландии, чтобы проголосовать “за” и повидаться с мамой.
Заговорил еще один юный член команды – Годни Рифмас, обиженного вида молодой человек в черном спортивном костюме, ноги, обутые в “найки”, уложены на стол.
– Ага. Вряд ли наши фэны – большие любители латте, неолиберальной херни и чё там еще, Хейли. Это ваще мимо.
Двадцатилетний Годни был у Хейли личным помощником. Ему не очень-то полагалось перечить начальнице, но он был единственным чернокожим за этим столом, а к тому же настоящим грайм-художником[42], – получалось у него гениально и довольно жутенько. У Годни имелся свой канал на Ютубе и звуковая дорожка на Ай-Тюнз. Подобное жизненное досье – мощный культурный капитал, если сидеть в кабинете, забитом белой публикой из среднего класса в постоянных корчах от выпавших на их долю привилегий. Даже Хэмишу, который при случае с восторгом разыгрывал карту сердитого-обиженного-скотта со всеми положенными “бунтарскими” коннотациями, приходилось склонять голову перед дворовой крутизной Годни Рифмаса. Правда, стоит отметить, что сам Годни свою крутизну “дворовой” не назвал бы. На языке грайма Годни канал за полноценного районного пацика.
– Вряд ли наша база потянет выстричь Англию из Королевства, Хейлз. А ну как Вест-Кантри следом? Чтоб на “Гластонбери”[43] сыграть, паспорт понадобится. Кажись, нам надо прибрать это к рукам. Вякнуть, типа нам отлично зашло, что они у нас подрезали торговую марку для своей кампании, и мы типа надеемся, что референдум у них будет хоть вполовину такой же классный, как наше потрясное шоу.
Хейли к Годни относилась хорошо и считала его суперкрутым, а вот то, что ее лич-пом перечит ей на виду у всей команды, ей не понравилось. Она понимала, что обязана за себя постоять.
– Я просто говорю, – отозвалась она, – что мы в первую очередь инклюзивный сериал. Объединитель нации, торговая марка, заново стянувшая всю Британию к телевизору. Этот народ столько не сплетничал об одной и той же компашке чарующих посредственностей со времен последней королевской свадьбы. Во многих смыслах мы и есть Британия. Вся Британия. В том числе и та ее часть, которая желает растащить Британию на части. Дейв, подготовь заявление: “Остров любви” выше мелочной политики и всякой херни, потому что мы служим высшему идеалу. Так, а теперь давайте-ка, пожалуйста, все же попытаемся нарыть восемь огненных телок, которые смотрятся достаточно по-разному, чтобы можно было различить их на телеэкране.
Но не судьба.
Потому что в тот самый миг Дейзи опять посмотрела на экран своего телефона и тихонько пискнула от ужаса.
– О боже мой, Хейли, – выдохнула она. – О гос-по-ди. Бля. Нет, правда. Бля!
Хейли в бешенстве вытаращилась на младшую участницу команды.
– Ну что еще?
– Джемайма-Вечная-Драма говорит, что когда Кёрт поцеловал ее у костра, тот поцелуй был не по согласию.
Повисла ошеломленная тишина.
Малютка-восемнадцатилетка Дейзи сроду не притягивала к себе столько внимания разом. На нее смотрели все.
– Извините, – нервно проговорила она, до ужаса боясь судьбы гонца, злую весть приносящего, – но глядите сами.
Она вскинула телефон – громадный, почти как планшет, – чтобы все смогли прочитать уничтожающий пост.
“#бомбит!!!! Похоже, Джемайме все же было про что гнать драму! Презираемая всеми изгнанница с виллы включает на полную катушку #ЯТоже против здоровенной загорелой задницы «Острова любви»”.
Никто нисколько не усомнился в серьезности подобных обвинений. Все понимали, на какой планете живут.
– Говорит, что когда Кёрт ее поцеловал, ей стало некомфортно, – продолжила Дейзи тихо, как бы оправдываясь, – а потому она недостаточно внятно обозначила свою добрую волю, и, значит… получилось не по согласию.
– “Некомфортно”! – взревела Хейли. – Опять это долбаное слово. С каких пор стало темой, что человеку по праву полагается “комфорт”?
Тут уже телефоны у всех присутствовавших наверстали упущенное и принялись пищать, жужжать и тарахтеть на столе – новостные ленты запели свою переворотную песнь.
Телефон Годни переорал всех, завопив сэмплированную басовую партию из ретроклассики 90-х “Гангстерский рай”[44].
Уже через несколько секунд зазвонили все телефоны в комнате, репортеры просили прокомментировать.
А следом на них накатил тайфун разъяренных твитов.
И все это – в пределах минуты после первого “пинь” у Дейзи.
Хейли и команда “Острова любви” понимали, что у них неприятности, по сравнению с которыми референдум по вопросу английской независимости – завиральная и невежественная заварушка из-за внутренних дел какой-нибудь незначительной мелкой страны на краю Европы.
“Остров любви” рисковал войти в историю не с той ноги.
Все это запросто могло стать токсичным. Все серьезно.
Херня сделалась нешуточной.
15. Местоимение имеет место
Запоздало навестив полицейский морг и обнаружив, что ему приходится иметь дело с убийством трансгендерной женщины, Мэтлок отправился опрашивать Роба, друга и соседа жертвы – или “мертвой пережившей”. Со времени убийства прошло уже почти двое суток, и Мэтлок очень стремился добиться в расследовании хоть каких-то результатов.
Квартира Роба находилась в четырехэтажном коридоре приземистого жилого массива государственной постройки 1970-х, расположенного посреди ходко благоустраиваемого района в южном Лондоне. То был один из последних во все убывающем множестве памятников послевоенного общественного согласия. Мэтлок не сомневался: через пять лет людей, живущих в этих квартирах, выпрут за пределы трассы М25 и будут возить на автобусах обратно в город, чтобы публика эта прибиралась в метро. За тридцать пять лет его службы в полиции, думал Мэтлок, Лондон превратился в один сплошной инвестиционный портфель.
Нажал на кнопку электрического звонка, все еще подписанного “Сэмми и Роб”, и напомнил себе, что во время беседы необходимо говорить о Сэмми исключительно как о женщине. Она была женщиной, и он собирается стопроцентно уважать это. Конечно, Мэтлок нервничал – боялся, что даст осечку и скажет “его” и “с ним” и получится ужасно неуважительно. Но член и яйца, которые чуть ли не прыгнули на него со стола патологоанатома, продолжали занимать много места в сознании Мэтлока. Никак не удавалось выкинуть их из головы, и по пути из морга он не раз заговаривал о Сэмми как о мужчине. К счастью, констебль Клегг была тут как тут с напоминаниями. Мэтлок изо всех сил постарается, будет постоянно себя одергивать. Он понимал, что в транс-политике гениталии никакого отношения к гендеру не имеют и сосредоточиваться на них не полагается. Сэмми была “она”, и Мэтлок собирался привыкнуть к этому – через любое “не могу”.
Вот поэтому его застало врасплох и глубоко покоробило, когда заплаканный друг Сэмми Роб вежливо, но непреклонно уведомил его, что Сэмми предпочитала применительно к себе не “она”, “ей” и “ее”, а другие местоимения – “оне”, “онех” и “онеми”.
– Но я думал, она женщина, – проговорил Мэтлок.
– Я думал, оне женщина, – подсказал Роб.
– Я думал, оне женщина.
– Оне женщина, да.
– Тогда разве ей – простите, ех – не хотелось бы обозначения как женщины? Мне казалось, в этом весь смысл и есть.
– Оне определяле себя как женщину, однако отрицале бинарное представление о гендере. И совершенно точно отрицале гендерно-специфический язык. А вы разве нет?
– Я пока толком про это не думал. Простите.
– Не извиняйтесь. Это не оскорбительно – заблуждаться, оскорбительно отказываться прислушиваться и осмыслять другие точки зрения. Но вы подумайте об этом. Это будет хорошо.
Был в Робе некий сдержанный нахрап, от которого делалось довольно-таки не по себе. Прежде чем само понятие затаскали напрочь, это называлось “пассивной агрессией”.
– Ладно. Ага. Подумаю. Запросто.
– Сахар? – Роб наливал чай.
Мэтлок отказался от предложенных напитков, но Роб был очень расстроен и заметно веселел, когда находил себе занятие. Не дожидаясь ответа, он высыпал в обе чашки по чайной ложке сахара.
– Сэмми определяле себя как женщину, – продолжил Роб, помешивая чай с некоторой маниакальностью, словно забыл остановиться, – так же, как я считаю себя мужчиной. Но гендер – это, очевидно, спектр, а потому все текуче. Кто знает, кем мы были вчера и кем можем стать завтра? Вам разве не кажется, что язык должен это отражать? Неужели не лучше, если бы язык был гендерно-нейтральным? С одним набором местоимений для обоих родов? Иностранцам учить английский уж точно станет легче.
Роб наконец прекратил бряцать ложкой и принес чашки на стол.
– Но мне труднее отучиться, – отозвался Мэтлок. Предполагалось, что это самоуничижительная дедовская шуточка, но Роб ее так не воспринял.
– Ну конечно, – резко сказал он, – в кои-то веки белых цис-гендерных мужчин попросили о небольшом усилии ради менее привилегированной самоопределяющейся группы. Неужели это так ужасно?
Мэтлоку не удалось сообразить, при чем вообще здесь цвет его кожи, но он понимал, что Роб расстроен, а потому бросил пытаться.
– Верно. Да. Само собой. Итак. Всего несколько вопросов. Сэмми быле транс-женщиной. Не могли бы вы сообщить мне, какова была ех половая ориентация?
– Мне, честно говоря, не нравятся определения типа “гей” или “гетеросексуал”. Не нравились они и Сэмми. Как я уже сказал, это все…
– Спектр. Ага. Понял, но мне нужно знать Сэмми. Я расследую ее убийство.
– Ех убийство, – поправил Роб. – Прошу вас чтить ех выбор. – Тут он слегка всплакнул.
– Простите. Ех убийство. Мне необходимо знать об онех все.
– Хорошо. Если настаиваете на ярлыке, видимо, оне быле гетеросексуал.
Мэтлок понимал: ему следует соображать, что это означает. Понимал, что придется разобраться, что означает “гетеросексуал” применительно к женщине, которая биологически была мужчиной. Попробовал угадать.
– То есть… это означает, что ех привлекали мужчины?
– Да. Если это действительно важно.
Мэтлок порадовался, что угадал правильно. Но уместить это у себя в голове ему все равно было трудно. Он знал, что следует попросту принять это: он живет в мире, где правильно называть человека с членом, которого сексуально привлекает другой человек с членом, – если один из этих людей определяет себя как женщину, – гетеросексуалом. Мэтлок предположил, что если два человека с членами, определяющие себя как женщины, вступят в половые отношения, называться такие люди будут лесбиянками. Но уверен в этом не был.
– Часов за семь до того, как Сэмми убили, у онех состоялся незащищенный анальный половой акт, – продолжил Мэтлок.
– Да, со мной, – произнес Роб, и слезы навернулись у него на глаза. – Перед тем как оне собралесь уходить, мы занимались любовью.
– То есть вы состояли в отношениях?
– Господи, – воскликнул Роб, сморкаясь, – вы всё хотите запихнуть в коробочку, да? Мы были друзьями. Друзьями в самых разных смыслах слова. Чудесными друзьями, в замечательных смыслах. А теперь ех больше нет! Какой-то подонок ех убил. Чего же вы, блядь, его не ловите?
Действительно, чего же? А то, что совсем никаких улик.
Ни единого следа на месте преступления. И на теле ничего. Никаких записей с камер наблюдения во время убийства, кроме сотен размытых фигур людей на улицах, окружающих парк. Убийце либо невероятно повезло, либо он очень ловок и чрезвычайно подготовлен.
– Мы делаем все, что в наших силах, – довольно жалко произнес Мэтлок, отхлебывая приторный чай.
И тут зазвонил его телефон. Экран сообщил, что это Дженин Тредуэлл. Мэтлок извинился перед Робом и принял звонок, ожидая очередной выплеск из-за все того же скандала с обвинением жертвы.
– Когда вернешься в Ярд, загляни ко мне, если можешь, Мик, – сказала Дженин. – Попрошу твоего мнения по одному глухому делу, на которое нас попросили глянуть. Есть кое-какое политическое давление. Хотят, чтобы мы вернулись к “Тису”.
– К “Тису”? Опять? – Мэтлок удивился. – Господи. Еще один?
Он хорошо помнил ту полицейскую операцию, состоявшуюся вслед за раскрытиями похождений Джимми Сэвила в 2012 году, и знаменитую охоту на знаменитостей за их сексуальные преступления былых времен. Несколько лет назад ему казалось, что и дня не проходило без того, чтобы какой-нибудь престарелый экс-диджей не появлялся в воротах своего загородного дома, чтобы свалить все на 1970-е.
– А я думал, там уже всё. И что у нас за знаменитость на повестке дня?
– Сэмюэл Пипс.
16. Побудочка
Родни Уотсон, актер, изобразил “внимающее” лицо. Сосредоточенное. Увлеченное. Не дискриминирующее. Лицо, которое, как предполагал Родни, льстит журналистам, когда они берут у него интервью. Лицо человека, готового усваивать новое. Почтительно относящегося к уму и заслугам того, с кем человек разговаривает, кем бы тот ни был. По временам Родни удерживал такое лицо аж до сорока пяти секунд подряд, прежде чем ринуться в свой очередной десятиминутный монолог.
В этом же случае за своей спокойной ясноглазой заинтересованностью Родни еще и прятал потаенное злорадство.
Он же попросту взял да и развернул все это задом наперед. Крах карьеры, какой угробил бы кого помельче, Родни Уотсона не одолел.
Не только уже возник вчерне его новый спектакль по Пипсу “Чудовище! Суд над Сэмюэлом Пипсом”, с прицелом на масштабные гастроли, предваряющие ожидаемый значительный лондонский показ, но и благодаря инициативе #ПомнимИх – авторства его новой подруженьки исторички Крессиды Бейнз – Родни сделался символом “пробуднутости” среди пожилых мужчин. Тем самым белым стариканом-гетеросексуалом, который прям врубился.
В то утро они с Крессидой уже отработали вместе Радио 4 и Эл-би-си, а теперь были на ай-ти-вишной “Лоррейн”[45]. Шик. Лоррейн – утренняя легенда с громадной армией тетенек в поклонницах. Родни льстил себе, что он у тетенек в чести. Они все еще помнили его возвращение в роли Хитклиффа в похотливой версии “Грозового перевала” 1990-х на Канале 4, где от него потребовалось засветить задницу средь диких болот. Программа с Лоррейн – классический шанс подтянуть тетенек на свой тур “Чудовища!”. Глядишь, для следующего своего театрального девичника провинциальные дамочки выберут его, а не “Маму”, блядь, “мию!”[46].
Лоррейн была нужна Родни, чтобы загнать эти билеты, но, по его мнению, в то утро он был нужен Лоррейн даже сильнее. Потому что, как ни прискорбно, его рьяная вторая скрипочка Крессида Бейнз на яркую телеперсону не тянула. Милейшая дама. Такая душка, если познакомиться с ней поближе. Но чересчур рьяная. Расслабься, бля, подруга. Она уже соскочила с темы и гнала о том, как обнаружила свидетельства участия в Битве при Гастингсе 1066 года многих-многих женщин (ну какая же чушь!), и изготовилась целиком забросить разговор о женщинах и взяться за исторически громадное чернокожее население Британии.
Родни видел, что Лоррейн встревожена. В новом многоканальном пространстве и одной-то скучной секунды себе не позволишь. Никакой зрительской лояльности не осталось, даже у такой всеми любимой знаменитости, как Лоррейн. Урони мячик хоть на миг – и все уже сбежали на “Канал покупок”. Пора вмешаться. Пора спасти это интервью.
– Думаю, Крессида пытается сказать вот что, Лоррейн, – встрял Родни, – и я ей очень благодарен за то, что она открыла вот этому конкретному белому мужчине-гетеросексуалу глаза, – что, подобно закону Алана Тьюринга, который совершенно справедливо и уместно амнистирует всех гомосексуалов в истории, подвергшихся уголовному преследованию[47], подобно призывам к соответствующей амнистии для наших чудесных, героических, ярых суфражисток, пришло время сказать: “Да! Ну хорошо! Давайте же! Амнистии – это здорово, конечно, а что же с карой?” – если мы решили отдать должное и почтить этих невинных, считавшихся преступниками. Не самое ли время применить всю силу закона против тех преступников, кого когда-то считали невинными?
Родни предполагал, что Лоррейн будет ему благодарна за эту успешную перезагрузку интервью усилиями его сочной харизмы. Но если и так, она своей благодарности не выказала. Более того, она тут же вновь обратилась к Крессиде Бейнз. Очередной пример удушающей политической корректности: вести беседу с женщиной, даже если мужчина совершенно очевидно лучше.
– Итак, Крессида, вы добросовестно утверждаете, что желаете полицейского преследования против Сэмюэла Пипса? – спросила Лоррейн.
– Да, желаю, Лоррейн, и мое предложение они воспринимают очень серьезно. Раз мы готовы миловать, значит, можем и карать, и я хочу, чтобы этот ужасный человек был посмертно осужден за преступления против женщин. Живи он в наше время, он бы сидел в тюрьме, а его разоблачительные дневники изъяли бы из списков для чтения.
– Но дневники Пипса – едва ли не единственный дошедший до нас рассказ о повседневной жизни Лондона в XVII веке, – заметила Лоррейн. – Это невероятно важный исторический документ.
– Если бы Джимми Сэвил вел дневник, описывающий лондонскую жизнь в шестидесятые-семидесятые, Лоррейн, – возразила Крессида, – сочли бы мы уместным преподавать его в школах? Чествовать его? Сомневаюсь.
– Описаний современной жизни у нас изобилие, Крессида. А вот дневник Пипса содержит единственное прямое свидетельство Великого пожара, Великой чумы и очень многого другого. Вы действительно запретили бы это?
– Я бы однозначно преподавала материал дневника в контексте того, что он был написан бесчеловечным серийным половым преступником, а не героем флота и обожаемым и почитаемым национальным достоянием.
Лоррейн, совершенно очевидно, заметалась. Понимала обе стороны этого дела. Предложение Крессиды, пусть и противоречивое, в некотором роде справедливо: Пипс вел себя как полная мразь с очень многими женщинами.
Родни ерзал. Ему хотелось продавать билеты на свой спектакль, но Лоррейн извращенно отказывалась впускать его в разговор.
– Вы историчка, Крессида, – продолжила Лоррейн. – Не станет ли сложнее преподавать историю, если мы начнем перелицовывать прошлое под себя? Собираетесь ли вы законно преследовать Генриха VIII, например? В смысле, мужчины теперь уже не рубят головы своим женам, когда желают с ними развестись.
– Я бы, несомненно, хотела, чтоб эпоху Тюдоров излагали с более женоцентричных позиций. Но, Лоррейн, я не требую осудить короля Генриха VIII. Да, казни Анны Болейн и Екатерины Говард чудовищны, однако они – результат положенных юридических процессов и произведены по приказу Парламента. Генрих Тюдор не сам махал топором. Моя кампания #ПомнимИх…
– Наша кампания #ПомнимИх, Кресси, – перебил ее Родни.
– …скажем так, посвящена тому, чтобы поместить мужскую вседозволенность и преступность в исторический контекст. Я рассматриваю это как ретроспективную ветвь движения #ЯТоже. Сэмюэл Пипс расценивается как современный половой преступник. Мужчина, домогавшийся женщин и в домашних, и в служебных обстоятельствах. Более того, он оставил после себя исчерпывающее признание. Он описывает, как пальцево изнасиловал свою служанку…
– Ну, он говорит, что сунул руку ей под юбку, – проговорила Лоррейн.
– Да, я думаю, мы способны представить, что там делали пальцы Пипса, Лоррейн.
Лоррейн нахмурилась. Тема важная, однако время-то утреннее. Ей не хотелось, чтобы ее зрители представляли, что делали пальцы Пипса под юбками у служанок.
Родни тоже нахмурился. Почему она не приглашает его в разговор? Позволяет историчке хреновой выполнять работу артиста.
– Я желаю рассмотреть дело Сэмюэла Пипса в законном суде, – произнесла Крессида, – и я хочу, чтобы этот суд предписал ему полагающийся, пусть и умозрительный, тюремный срок. Пора нам уже оценивать былые события с других точек зрения, а не с позиций всесильных белых мужчин. Я заручилась полной поддержкой члена парламента, представляющего Дебору Уиллет, и та от ее имени обратилась с официальным заявлением в полицию.
– Дебору Уиллет?
