«Здравствуйте дорогой, Миша. У нас сегодня отмечали праздник Иван-Купала. Катались на лодках за счет заведения. Жгли смоляные бочки. Были даже салюты. На фуршет давали ломтики семги и шампанское. Но мне не было весело. Неотступно думаю о Вас и считаю дни до нашей встречи, но вот как это устроить – ума не приложу. Не все просто. Встретила своих знакомых по Петербургу – Хомутовых. Парочка, очень зловредная. Если до них дойдут слухи о наших отношениях, они непременно сообщат мужу. Так что встреча здесь – очень нежелательна. Можно, конечно, поехать к Вам. Думаю, вы могли бы все устроить! Но это такой низкий поступок с моей стороны, что и Вы, и я сама, перестану себя уважать! Встречаться в захолустной гостинице – выше моих сил! Короче я сама не знаю, как быть! Вполне возможно, что Господь противится нашей встрече. Тогда стоит ли усердствовать? Может все оставить, как есть, и вспоминать друг друга самыми добрыми словами. Ваша М.»
Поздно вечером в пятницу, перед закрытием, я отнес на почту письмо, которое написал. Торопился: в надежде, что к понедельнику получу от нее ответ.
«Как я соскучился Маша! Пишу быстро. Думаю, успею сегодня отправить. Замечательно бы приехать к Вам в понедельник, или раньше. Узнавал. Можно на извозчике. У меня есть хороший знакомый – Захарыч, которого я знаю давно. Предварительно, я уже все обговорил. Я подъеду и не буду выходить из пролетки. Зайдет он. Вы должны быть собраны и последовать за ним. Мы можем направиться на берег Финского залива, подальше от глаз и просто посидеть, искупаться, выпить шампанское. Или приехать в гостиницу, против которой вы возражали, или сделать первое, а потом и второе. Короче это мои предложения – Вам решать. С ответом, пожалуйста, не задерживайте. Ваш Михаил».
В этот раз письмо от Маши пришло раньше обычного, вечером в субботу, и это было как нельзя кстати, так как я весь истомился. Оно было совсем коротким, как выстрел.
«Я согласна на все! Полностью доверяю Вам! Жду! Надеюсь! Ваша М.»
В путь мы отправились утром, в воскресенье, когда первые лучи солнца коснулись зеленых макушек Церкви Петра и Павла, а трава серебрилась от росы. Захарыч был молчалив и сосредоточен. Повозка пахла войлоком и лошадьми. Выехав из города, мы проехали старое лютеранское кладбище, потом православное кладбище и далее свернули на мост через новый отводной канал. Повозка шла ходко. Сильно трясло, но я почти не замечал этого. Мелкая нетерпеливая дрожь, время от времени пробегала по моему телу и одновременно хотелось спать. Всю ночь я почти не сомкнул глаз. Возбуждение не покидало меня, не давало расслабиться. По подсчетам Захарыча, к десяти часам, если все будет благополучно, мы должны были бы добраться до места. Солнце стало пригревать. Чувствовалось: день опять будет жарким и душным.
Дорога привела нас в рощу, которую посадил Петр Великий. Здесь было прохладно и сумрачно. Мы сделали небольшой привал, испили ледяной воды из источника и набрали ее с собой в жестяной бидон. Источник был белокаменный с двумя ангелами, которые руками поддерживали струю. Кругом было много мусора. Захарыч плотно закусил вареными яйцами, и домашними пирожками с творогом. Я от предложенного угощения отказался, так как перед этим, обстоятельно почистил рот зубным порошком.
Отдохнув, мы продолжили свой путь, но по едва накатанной дороге. Местность изменилась. Кругом высились дюны, покрытые лесом. Местами, перешейки были связаны чистым песком. Повозка пошла трудней. Чувствовалась близость Финского залива. Колеса тонули. Лошади было нелегко. В отдельных местах, нам с Захарычем приходилось выходить и идти рядом, пока не кончался такой рыхлый участок. Наконец, вдали показалась Канонерская слобода и мы свернули на тракт. Наша каурка сразу побежала веселей, отгоняя хвостом надоедливый гнус. Повозка глушила неровности дороги. Каждая верста приближала нас к цели.
Спустя полчаса, показались корпуса нужного нам пансионата. Деревянные двухэтажные дома выглядели добротно. Все строения, покрытые листовым железом, были выкрашены в зеленый цвет. Фигурные крыши затейливо устремлялись в небо. В боковых флигелях угадывались: столовая, библиотека, бильярдные и карточные комнаты.
– Ну, наконец-то! – вздохнул я, выходя и разминая ноги.
Мои глаза с надеждой устремились на извозчика, но он был неспешен. Захарыч нашел место в тени для лошади, привязал ее так, чтобы она могла пощипать местный бурьян и присев на обочину раскурил самокрутку. Я терпел, но меня слегка потряхивало от возбуждения. «Неужели он не чувствует?!» Но старый солдат очевидно и правда ничего не чувствовал. «Эх! Молодость!» – возможно думал он, а может и вообще его мысли были далеко. В конце концов, самокрутка догорела, обжигая его прокуренные пальцы и он неторопливо поднялся. Я в который раз объяснил порядок действий. Легкая улыбка тронула его лицо.
– Все будет в порядке, не «сумлевайтесь»! А вы бы присели туда, – он указал на повозку.
Я благодарно взглянул ему в лицо и поспешил последовать совету. Это было разумное замечание.
Захарыч отправился разыскивать Машу, а я приспустив полог, в небольшую щель, стал осматривать площадь. В ее центре высился величественный памятник Петру I. Вытянутая рука императора, основательно обгаженная голубями, показывала в сторону Финляндии или Швеции. Выражение лица было строгое и даже воинственно-страшное. По краям площади стояли скамейки, на которых сидели отдыхающие. Дамы, все сплошь, были с зонтами, и очень задумчивы. Мужчины в шляпах на английский манер; а дети в панамках или больших мексиканских уборах, до полуметра в диаметре, с подвязками под подбородком. Некоторых ребятишек катали на пони, осторожно ведя их под уздцы.
Наконец, я увидел возвращающегося Захарыча. Старый солдат не потерял выправку – шагал бодро, размашисто. Чуть поодаль, сильно отстав, шла Маша, изображая скучающий вид, как и все вокруг. На ней было свободное светлое платье с завышенной талией и длиной почти до щиколотки. Поверх – легкая, кофейного цвета кофточка из джерси. На голове у нее была изящная темная шляпка с искусственными розами, а лицо ее было закрыто коричневой вуалью. Я чувствовал по походке, как она напряжена. Руки ее отчаянно сжимали собранный зонтик. Она ни взглядом, ни поворотом головы не обозначила, что ей интересна пролетка, в которой я сидел. Кого-то увидев, она раскланялась и пошла совсем в другую сторону. Я недоуменно проводил ее глазами. Наконец, Захарыч, тяжело кряхтя, забрался на облучок и все выяснилось.
– Поступила команда отъехать, – проговорил Захарыч, не оборачиваясь и подбирая вожжи. – Тут слишком людно. Мария Александровна изъявила желание, чтобы вы ее забрали у детской веранды. Там за деревьями, – возница показал рукой. – Она сама подойдет.
Я изнывал от нетерпения, но пришлось подчиниться. Мы встали за большим раскидистым деревом. Веранда была увита плющом и почти пуста. В ней, сам с собой, играл, оловянными солдатиками маленький мальчик, одетый в матросскую форму. Я засмотрелся. У меня тоже в детстве были такие. Золотые кудряшки мальчика, милый курносый нос! Как это было давно и было ли?!
Неожиданно пролетка скрипнула, подалась вниз и в нее легко, как ветер, забралась Маша. Не успел я открыть рот в восторженном приветствии, как она, молча и строго, поставила мне пальчик в белой перчатке к губам.
– Тс-сс! Все потом! – шепнула она. – Потом мой милый Миша! Но взгляд ее горел нестерпимым пламенем. Как он испепелял меня! Это был волшебный, восхитительный блеск прекрасных женских глаз, спрятавшихся в тени, под длинными ресницами. Я замер, окаменел на взлете! Моя душа рвалась, готова была взорваться, но обстоятельства были сильней наших чувств!
Закрывшись зонтиком, как мышка, Маша спряталась в глубине пролетки. Все эти предосторожности были не лишними. Только когда мы отъехали на порядочное расстояние и остались на дороге одни, она собрала зонтик и мягко прильнула ко мне. Я поцеловал ее так продолжительно, что кажется, умер. Я бы может, еще целовал, но она начала нетерпеливо колотить меня кулачками по спине.
– Que vous faites! (Что вы делаете. фр.) С ума сойти! – проговорила она, воодушевленно и восторженно, переводя дыхание. Лицо ее зарделось, а глаза сияли чистым умытым блеском в тени кожаного верха.
– За все дни отсутствия! – прошептал я с улыбкой и, взяв ее ладошку, начал снимать белую перчатку. Потом прикладывал каждый пальчик к своим губам и, целуя, говорил:
– За папу, за маму, за братика, за сестричку!
Маша светилась от радостного возбуждения, счастливая улыбка не покидала ее лица.
– Давайте уж тогда манную кашу, – лукаво предложила она.
– А нету!
– А ищите. Ничего не знаю. Хочу!
– Сто лет не пробовал ее, но все в наших силах – желание барышни закон!
– Шучу! Шучу! – она осторожно выглянула из пролетки. – И куда мы собрались?
– Просто едем – пока не знаю.
– А у меня для вас сюрприз! – воскликнула она весело.
– И какой?
– Я вчера ходила… ходила, думала…
– И что в итоге?
– Представляете, сняла дачу на неделю! Собственно не всю дачу – флигель, пристройку к дому с отдельным входом. Хозяйке объяснила, что приезжает муж. Впрочем, она на меня так смотрела – думаю, все поняла.
– Вот это сюрприз! – расплылся я в улыбке. – Но у меня только четыре, ну может быть, от силы, пять дней?!
– Я понимаю, но меньше недели, снимать было не с руки, – сконфузилась она, – итак для меня это было испытание.
– Я деньги отдам! – торопливо заверил я ее.
– Чепуха! Даже не выдумывайте! – отмахнулась Маша. – Я уже и продуктов завезла. На неделю хватит или не хватит, не знаю, но с голоду не умрем. Даже Кокур ваш любимый удалось достать!
– Не может быть! – изумился я, качая головой.
– Правда! Правда! – заверила она меня, с торжествующим выражением лица.
– У меня нет слов! Как мало дней! Чудовищно мало! Задержаться?! Командировку мне бы отметили и задним числом, это не проблема. Сестрорецкий завод, для меня как родной, меня все знают, но меня требует по неотложному делу генерал Хлебников – будь он неладен. У них проблемы с баллистикой. Не пошли испытания. И сроки, сроки! – вырвались у меня слова сожаления. – Я и так отпросился до четверга. Ворчит старик. Ну, буду еще связываться! Просить, раз такое дело! Хотя шансов мало! Но что мы о грустном. Показывайте дорогу Захарычу к вашим хоромам.
– Во-он! Вон там, видите, вдоль Финского залива – устье реки Сестры, на север поворачивает. – Маша, жмурясь от солнца, показала рукой. – Оно там соединяется со старым отводным каналом. Там полно дач. Нам туда.
– Слушайте, я эти дачи знаю! Даже бывал! – нахмурив лоб, припомнил я. – У наших знакомых, профессора Кайгородова, там дом. Один особняк на Институтской в Петербурге, другой здесь, поменьше. Я одно время был дружен с его сыном – Константином. Правда потом он бросил учебу, стал лоботрясом и мы перестали поддерживать отношения. Как тесен мир! Вы паспорт хозяйке показывали?
– Нет! Сказала, что муж приедет! У него документы. Я же хорошая девочка?!
– Просто нет слов! – улыбнувшись, похвалил я ее. – Это вы правильно сделали!
– Вот сюда сворачивайте, – показала она кивком Захарычу, трогая его за плечо. – Третий дом от угла.
– Черт побери! – удивленно воскликнул я. – Так это почти рядом с дачей профессора! Вон его дом с белыми колоннами!
– Это может вам как-то навредить Миша?! – обеспокоенно произнесла она, пытаясь встретиться со мной взглядом.
– Нет! Конечно, нет! – успокоил я Машу и крепко сжал ее пальцы. – Все нормально. Поверьте. Я холостяк и у меня нет ни перед кем обязательств. Хотя что я говорю, ведь я уже почти муж с ваших слов?!
Маша не ответила, но улыбнулась и посмотрела по-доброму.
Роковая встреча
Расплатившись с Захарычем, и обговорив, когда он за мной заедет, я, подхватив тяжелый желтый саквояж, из телячьей кожи, отправился с Машей в дом. Взобравшись на гниловатое крыльцо, она открыла ключом хлипкую дверь и мы прошли в просторное, но несуразно длинное помещение, частично разгороженное легкой перегородкой.
– Это кухня, а это спальня, – доложила Маша, показывая комнаты. – Готовить будем на примусе.
Я узнал стоимость аренды и почти насильно вернул ей деньги. Она, беря ассигнации, взглянула на меня сердито и с осуждением.
– Так нужно! – поцеловал я ее в щечку. – Не спорьте со мной!
На кухне стоял низкий посудный шкаф со стеклянными дверками и небольшой столик из вишни, с гнутыми ножками. В большой комнате, служившей залом, располагалась широкая кровать. На ней, местами, была отбита инкрустация и мозаика из черепашьих пластин. В углу, перекрывая часть окна, возвышался огромный шкаф с примитивно сделанными аппликациями обманками в так называемой технике «Arte Povera» – декупаж «для бедных». Это когда из гравюр вырезались картинки и элементы орнамента – а затем лакировались. Также, совсем не к месту, у входа – стоял большой бильярдный стол, покрытый зеленым сукном.
Маша подошла к зеркалу на шифоньере. Лицо ее было сосредоточенное, взгляд немного тревожный. Ее лоб был прикрыт челкой, которая спускалась до самых глаз. Она вытащила пару заколок и черепаховую гребенку, в виде бабочки, из своих волос. Волосы свободно рассыпались по плечам светлыми полу волнами, немного не достигая пояса. Оглядев себя со всех сторон, и обнаружив, что я, наблюдаю за ней, Маша заколола все обратно, и, обернувшись, показала мне язык.
Не прошло и пяти минут, как пришла хозяйка – Аделаида Алексеевна, молодая женщина лет сорока, с серьезным и немного злым выражением лица. Тем не менее лицо ее было миловидным. Одета она была просто, со вкусом, но привлекало на себя внимание глубокое декольте и сильно открытая грудь женщины.
– Господа, милости прошу! Здравствуйте! Паспорта можно ваши посмотреть?
– Паспорт только у меня, – неохотно выдавил я, доставая документы из нагрудного кармана.
– А ваш, сударыня? – обратилась она к Маше и глаза ее сузились.
– У меня с собой нет.
– Вы же говорили, что остановились в пансионате? – промолвила она, делая неприступное лицо.
– Да это так. Но…
– Завтра принесете? – продолжила она с металлическими нотками.
– Если получится.
– Нет! Так у нас дело не пойдет! Я, конечно, могу и сама сходить в пансионат – здесь не далеко – но будет ли вам это приятно?
– Нет! Этого не нужно делать, – взмолилась Маша и кровь бросилась ей в лицо.
– Ну что же – казус! Деньги получены – как с вами быть? – Женщина села, положив ногу за ногу. На лице ее ничего нельзя было прочитать. – Я тоже с копейки живу. Молодой человек пусть остается, данные, я его перепишу, ну а вы уж не обессудьте! В гости, пожалуйста, заходите, но ночевать… я бы вам не советовала!
– Хорошо, – прошептала Маша и чтобы не расплакаться быстро отошла к окну.
Я тоже от такого оборота событий растерялся. Все замолчали. И тишина была тягостная, напряженная.
– Гм-мм! Профессор Кайгородов часто у вас бывает? – спросил я, чтобы как-то сгладить неловкую паузу.
– Вы его знаете?! – оживилась хозяйка, бросая на меня удивленный взгляд.
– Да! Я даже пару раз гостил у него здесь, то есть у его сына. Но, правда, это было давно, – вымученно выдавил я, отворачиваясь от ее строгого лица.
– Хороший старичок, божий одуванчик, но последнее время стал заговариваться. Сыночек все ждет, не дождется, когда он помрет. Мечтает размотать состояние.
– Вы недобрая, – урезонил я ее.
Меня задели ее слова, оценки, которые она раздавала походя. Даже если ты так думаешь, в порядочном обществе подобное не озвучивается.
– Я справедливая. Это разные вещи. Никому не хочу зла, но, что думаю – говорю прямо и открыто, за спиной не шушукаюсь.
Я тяжело вздохнул.
– И зря вы вздыхаете, – продолжила она, понизив голос и сбавив накал. – Я же не иду узнавать действительную фамилию вашей барышни. Не инициирую расследование, письма, слухи. Зачем? Просто условия у меня, строгие. Вечером, ваша дама должна уходить, а со свечкой стоять, конечно, никто не будет. Отдыхайте, – голос ее подобрел. – Наверно устали с дороги? Во дворе душ. Там можно освежиться.
– Благодарю, – процедил я сквозь зубы.
– Да не за что, пока-а…, – протянула она многозначительно и неопределенно.
«Ну, коза! Ну, сучка!! – подумал я, но что я мог поделать? Хозяйка круто развернулась и, не взглянув, на плачущую Машу – ушла степенно и с достоинством, слегка покачивая полными бедрами. «Вожжей бы – по этим бедрам не мешало! – Промелькнула у меня спонтанная мысль. – Хороших, сыромятных!» Я подошел к Маше. На ней не было лица. Она была в слезах, с распухшим покрасневшим носом, которым постоянно шмыгала. Увидев меня, она быстро прикрыла лицо ладошками.
– Не смотрите! – торопливо бросила она.
– Почему? – искренне удивился я.
– Не красивая, – сглатывала она слезы.
– Это не вам решать, – заключил я.
– И вообще я не барышня, а дура набитая. Гимназистка недоделанная.
– Может нам поискать другую дачу? – предложил я, пытаясь отвлечь ее от мрачной действительности.
– Думаю, это только разозлит ее. Тут многие друг друга знают. Назло начнет пакостить. Уж будь что будет! По большому счету, она права – я ее понимаю. Если бы все были такие честные – может, в нашем российском государстве было все по-другому.
– Что вы еще про нее знаете? Кто вам ее посоветовал? – спросил я, обдумывая варианты.
– Никто. Случайно получилось. Спросила на улице. Оказалась хозяйка. Сразу к себе повела. Она вдова, а муж у нее в прошлом инженер. На Сестрорецком заводе случилась авария, но подробностей я не знаю.
– Понятно. Видимо это оставило отпечаток на ее характере.
– Все может быть. Вы, правда, сполоснитесь с дороги. Я пока тоже себя в порядок приведу.
– Вы думаете? – с сомнением промолвил я, вытирая ей слезы.
– Конечно.
– Замечательно. Только полотенце возьму.
– Там наверно есть. Так-то у нее все чистенько: и белье, и посуда в идеальном порядке. Халата конечно нет. Ну, идите уж. Идите.
Просторный дощатый душ примыкал к другому строению – летней кухне или бане. Видимо, вода в большой кадке, на крыше, использовалась на два помещения сразу. В нем было сумрачно. Под самым потолком, было маленькое продолговатое окошко. Я не торопясь начал раздеваться и почувствовал легкое волнение. Мне стало не по себе. Необъяснимая тревога закралась мне в душу. «Н-да забавно! – подумал я. – Очевидно новое, всегда вызывает дискомфорт». Неизвестно отчего мне показалось, что кто-то за мной наблюдает. Я замер, постоял так в нерешительности, осмотрел старые доски, но не заметил ничего подозрительного, только быстрые паучки испуганно метнулись в широкие щели.
