– Прошу вас на завтрак. Я распоряжусь о комнатах и о слугах.
Передав приказ прислуге, Раэлин вернулась в зал.
Женщина надеялась переубедить супруга в его затее ехать к императору с таким обвинением. Когда она вошла, Теодор уже сидел, расстегнув дублет, и пил мутное содержимое чаши, оставленной лекарем. На свету жидкость отливала серебром.
Раэлин сразу узнала белую росу — средство от боли. По назначению, да. И всё же каждый раз, видя чашу, она ловила себя на одном и том же страхе: однажды он уже не сможет без неё.
– Поосторожнее с этим, – сказала она, кивнув на чашу.
Она закрыла дверь и подошла ближе.
– Эта нога… от неё нет покоя, – граф потёр колено.
– Девятнадцать лет слушаю, – тихо ответила Раэлин. – И надеюсь, буду слушать ещё девятнадцать.
Теодор попытался улыбнуться сквозь боль.
Раэлин указала ему на кресло, села рядом и, не спрашивая, положила его больное колено себе на платье. Её ладони были тёплыми, сильными; она начала разминать сустав ровно и упрямо, будто могла выдавить боль из кости.
– Я мнения не поменяю, ты же знаешь, – сказал он, угадав, к чему она ведёт.
– Пойми, – начала Раэлин, не прекращая массаж. – Если император решит, что он невиновен… это будет клевета. Тебя же и накажут. Ты сам служил при Совете – ты знаешь, как там умеют “взвешивать” правду. У нас в Астарии никого не осталось, кто бы за нас вступился.
– Но у нас есть союзники в империи.
Раэлин коротко усмехнулась – без радости.
– Кто? Из графов тебя поддержит только Рейнхарт. Дредлок – родня Тоссера. Будет удачей, если он просто промолчит.
– Крамер из Роверпира – мой товарищ. Мы воевали на разных концах земель, но воевали вместе, – Теодор крепче сжал её руку. – И я уверен: в Совете ещё найдутся честные люди.
– Честь и порядок… – Раэлин на миг замолчала, вспомнив двор и то, как быстро там забывают слова. – Ты сам знаешь, что их там давно не вспоминают вслух.
Она поднялась, выпрямила платье и посмотрела на него так, будто хотела сказать больше — но не позволила себе.
– Столы накрыты. Гости ждут на завтрак.
И, не добавив ни слова, вышла.
После обеда Теодор, собрав всё необходимое, был готов покинуть имение и отправиться в Домен. Провожали его Раэлин и Сеймур; к ним присоединились Гален и Андрия.
Теодор дал супруге последние наставления — что сделать в его отсутствие и как удержать дом в порядке, пока стража будет прочёсывать окрестности. Он держался уверенно, но рука то и дело невольно тянулась к больному колену, будто напоминая: путь будет непростым.
Хотя он был почти уверен, что Мирайн скоро вернётся живой и невредимой из своего очередного “маленького путешествия”, всё же попросил Раэлин разобраться с этим и — когда дочь окажется дома — наказать её так, чтобы в следующий раз она подумала дважды.
— И будь добра, — добавил он уже тише, — хоть я и знаю, как ты не хочешь отпускать Амилию… дочь должна отправиться к супругу. Реши этот вопрос в ближайшие дни.
— Мне и самой это всё не нравится, — задумчиво ответила Раэлин.
Он поцеловал её руки и, коротко обратившись к Великому Отцу, попросил уберечь дом и семью.
Гален шагнул ближе к товарищу.
— Ты ведь помнишь Трана, моего младшего брата? — Теодор кивнул. — Он служит в гвардии императора. Я направлю ему письмо и сообщу о твоём прибытии. Он выступит доверенным лицом и примет тебя у себя.
Теодор широко улыбнулся — так, как улыбаются люди, привыкшие держаться даже тогда, когда внутри тесно от тревоги. Он поблагодарил друга, медленно поднялся в крытый экипаж и, не оглядываясь, отправился в путь.
Глава 5
Крытый экипаж Тоссеров въехал во двор под утро — не торжественно, как до этого в Алитее, а торопливо, будто хозяева спешили поскорее спрятаться за собственными стенами. Колёса громыхали по камню, лошади хрипели от усталости, а из-под копыт летела холодная грязь — ночной дождь успел размочить дорогу.
Слуги, выбежавшие на шум, переглядывались и делали вид, что ничего не замечают. В доме, где золото всегда важнее правды, выживали те, кто умел быть глухим. Но даже у самых привычных к чужим тайнам дрогнули лица, когда из экипажа первым вышел Рейтран.
Он держался так, словно возвращался с победой. Подбородок высоко, улыбка — хищная, глаза — блестящие и пустые. На щеке проступал свежий след удара, нос ещё саднил, но юноша будто гордился этой болью: как шрамом, который можно показывать тем, кто посмеет усомниться в его праве на всё.
Из замка показался его отец — Ричард. Следом за ним – сам граф, Генри Тоссер.
Граф Тоссер не спешил. Он всегда двигался так, будто мир обязан подстраиваться под его шаг. Высокий, широкоплечий, с сальными светлыми волосами, которые редко бывали в порядке, он всё равно умел внушать чувство, что перед тобой не человек — стена. Его герб на поясе блеснул на сером рассвете: чёрная «гора» — тот самый стог, который в народе называли то снопом, то курганом — и тонкий знак, похожий на вбитый в него кол.
Генри молчал, пока они поднимались по ступеням. Слуги, как по команде, расступались. Двери распахивались сами собой. В большом холодном зале, где камень держал ночную сырость, граф остановился, повернулся к племяннику и посмотрел на него так, как смотрят на вещь, внезапно оказавшуюся опасной.
Рейтран не отвёл глаза.
Это и стало ошибкой.
— Ты что сделал? — раздался крик, за которым последовал сильный хлопок.
Удар был такой, что звук отдался в камне, как в барабане. Рейтран рухнул на пол, схватился за щёку. Из носа тут же потекла кровь — тонкой, быстрой струйкой. Он вытер её рукавом, будто это пыль, и оскалился.
— Тебе мало того, что ты творишь на моей земле, ты решил и в чужих домах играть в свои грязные игры? — вопил Генри, и в его голосе кипело не только ярость, но и страх: страх потерять контроль.
Рейтран поднялся, сплюнул кровь в сторону и, глядя на дядю снизу вверх — дерзко, почти с удовольствием — произнёс:
— Их дочь оскорбила меня, и я ответил им за это!
— Ты первый оскорбил её, как не пристало юному лорду поступать, — прозвучал ещё один голос: спокойный, глухой. Это был Ричард.
Слова отца прозвучали не как упрёк — как просьба. И потому Рейтран только сильнее расправил плечи.
— Но убить служанку — зачем? — Ричард всё же осмелился добавить, и в этот миг его голос дрогнул.
Рейтран отмахнулся от него так, словно от мухи.
— Я же говорю — я ответил за свою обиду!
Он говорил об этом легко. Буднично. Будто речь шла о разбитом бокале.
Ричард побледнел. Генри, напротив, стал ещё спокойнее — а это было хуже крика.
— Они ничтожество, ты знаешь это! — продолжал Рейтран, сам разгоняя в себе бешенство. — Да они должны радоваться были тому, что я прибыл к ним, а они… они…
Он не договорил.
Генри шагнул вперёд и схватил племянника за шиворот так резко, что тот едва не захлебнулся собственным воздухом. Пальцы графа были сильными, как клещи.
— Что они должны были, а? — Генри наклонился, и его глаза действительно светились в полутьме — не как у человека, а как у зверя. — Должны были принять тебя со всеми почестями, кормить с ложки… и подложить под тебя их дочь? И почему?
Рейтран дёрнулся, но лишь зря. Он почти не сопротивлялся — ему нравилось внимание. Нравилось, что вокруг него шум, что он снова в центре.
— Потому что я племянник императора! — выкрикнул он.
Раздался ещё один удар.
На этот раз Рейтран не упал — удержался на ногах, но голова резко дёрнулась в сторону, кровь снова выступила на губах. Он вытер её большим пальцем и… улыбнулся. Не улыбкой человека — улыбкой того, кому боль кажется игрой.
— Брат, достаточно! — Ричард приблизился, будто собирался закрыть сына собой, но вышло жалко: он не был щитом, он был тенью.
Генри мгновенно вытащил из-за пояса стилет. Металл шепнул на воздухе. Лезвие легло в сторону Ричарда — ровно настолько близко, чтобы тот замер.
— Это ты виноват в том, что твой сын творит всё это, — процедил Генри. — Сначала… были вещи, о которых шептались. А теперь дошло и до убийства.
Он повернул стилет и коснулся холодной кромкой шеи племянника — не раня, но обещая, что может.
Рейтран не испугался. Он выгнул губы, будто ему шепнули комплимент.
— Ну что, убьёшь меня, любимый дядя? — произнёс он, облизывая кровь с губ. — И за что? За правду?
Генри притянул его к себе, почти ласково, и сказал так тихо, что даже камень, казалось, напрягся:
— Да, ты — племянник императора. Но только потому, что твоя тётка заткнула дырку в родословной императора… а он, в свою очередь, заткнул её дырку.
Ричард вздрогнул, будто его ударили. У Тоссеров любили грязные слова, но произносить их вслух при сыне — это было уже не бранью. Это было разрушением последней видимости приличий.
Генри отпустил Рейтрана. Тот упал на пол и медленно поднялся, не отводя взгляда. В глазах плескалось безумие, которое слишком долго кормили вседозволенностью.
— И что теперь будет? — Ричард попытался помочь сыну подняться, но тот оттолкнул его.
— Насколько мне известно, — заключил Генри, обходя племянника по кругу, как охотник, — нам не приходили письма из Алитеи. А значит, Олластеры не хотят решать вопрос между нами, не вмешивая третьих лиц.
— Они трусы, — захохотал Рейтран. — И не полезут на нас! У них даже нет нормальной армии! Они просто заткнутся и будут сидеть у себя, как загнанные лисы.
Генри усмехнулся, и эта усмешка была холодной.
— В этом и проблема, племянничек. Лисы становятся ещё умнее, когда загнаны в угол.
Он перебросил стилет из одной руки в другую — играючи, легко. Лезвие мелькало, как мысль.
— Поэтому мы первые должны сделать шаг и защитить себя. Но для начала…
Рейтран не успел спросить, что «для начала».
Генри оказался у него за спиной, схватил за длинные волосы — те самые, которыми Рейтран гордился, как знаменем. Рывок — и юноша на коленях. Ещё один удар — уже не по лицу, а по гордости.
— Не смей! — выкрикнул Рейтран, пытаясь вырваться. — Не трогай!
Генри поставил тяжёлую ногу ему на икры и удержал, как удерживают животное.
Стилет шуршал, резал пряди. Длинные светлые волосы падали на камень, как пыльное золото. Рейтран дёргался, хватал воздух, иногда задевал Генри руками — но тот стоял, как памятник.
— Это будет тебе уроком, — рявкнул граф, — когда в следующий раз захочешь кого-то убить!
Рейтран замер. На мгновение. А потом его лицо исказилось: слёзы выступили не от раскаяния — от унижения. Губы дрожали, и он шептал сквозь зубы одно и то же, как заклинание:
— Ненавижу… ненавижу…
Генри швырнул ему в лицо срезанные пряди.
— Да. Ведь я тебе не очередная девка, чтобы нравиться, — сказал он и убрал стилет за пояс.
Ричард наконец сорвался:
— Это уже слишком, брат!
Он поднял сына, и на этот раз Рейтран не сопротивлялся — не потому, что смирился, а потому, что копил. Он смотрел бешено, сухо, так, будто в голове уже строил месть, и шептал:
— Мои волосы… как он посмел…
— Всё в порядке, — дрожащим, выученным тоном произнёс Ричард, — они отрастут. Сейчас мы приведём тебя в порядок. Не волнуйся.
Они ушли.
Шаги стихли. Дверь закрылась.
Генри остался один в пустом зале. Он медленно прошёл к креслу, сел и на секунду прикрыл глаза. Не от усталости — от того, что внутри расползалась старая, вязкая мысль: дом Тоссеров рос на хитрости, на деньгах, на привычке покупать молчание… но зверь, которого они вырастили, мог стать слишком громким даже для золота.
Он открыл глаза и посмотрел на каменный пол, где лежали пряди волос.
— Лисы, — тихо сказал он самому себе. — Загнанные лисы кусаются в шею.
И в этот миг Генри впервые подумал не о том, как наказать племянника.
А о том, как сделать так, чтобы племянника… вовремя убрать с доски.
Глава 6
Лето и Мира были в пути уже больше суток. Ночь они провели на постоялом дворе, выдав себя за детей торговца: мол, отец ушёл вперёд с товаром, а им велено догнать его на тракте. Хозяин сперва и слушать не хотел — слишком уж «чистые» да спокойные для купеческих ребятишек. Но несколько лишних монет быстро сделали его и приветливым, и разговорчивым ровно настолько, насколько нужно: он показал им комнату, распорядился насчёт ужина и завтрака — и, что важнее, перестал задавать вопросы.
С тех пор они держались одной и той же тактики: меньше слов, меньше взглядов, меньше примет.
