***
Детский дом находился в Хлебном переулке, в бывшем дворянском особняке, который даже не сильно пострадал в военные годы. Приют для детей-сирот, чьи родители героически пали при становлении Советской власти, был здесь организован в 1918 году, и очевидно, что эти власти не успели добраться ни до лепнины на фасаде двухэтажного дома, ни до дубовых дверей, ни даже до окон. Конечно, все убранство дома было вынесено вслед за сгинувшими бывшими хозяевами, но ни пожаров, ни разрушений особняк не переживал. Воспитанники новой власти быстро заполнили пустые комнаты. У каждого даже была своя кровать и тумбочка, а на первом этаже оставалась вполне исправной канализационная система, проведенная в дом прежним владельцем. Были умывальники и на первом, и на втором этаже, хотя вода из них лилась ледяная. Просторные помещения очень быстро перестали быть таковыми: все новые кровати вносились в комнаты, сдвигая прежних жильцов. В конце концов, спальни воспитанников стали похожи на больничные палаты, где между рядами кроватей оставались лишь узкие проходы. Впрочем, эта теснота никого не смущала. Многие, жившие в этом детском доме с самого младенчества, привыкали к такому положению вещей. Другие, вновь прибывшие, быстро смирялись с необходимостью делить спальню с еще двадцатью ровесниками. Потому что иного не было дано. Сюда попадали те, кому некуда было идти, разве что на улицу, в толпу тех самым беспризорников, с которыми сегодня так самозабвенно дрались обитатели этого детского дома.
Во главу угла руководство детдома ставило дисциплину. Возглавлял коллектив довольно молодой (ему еще не было и сорока пяти лет) директор Павел Сергеевич Инаев, но воспитанники редко встречались с ним лицом к лицу. Педагогический процесс и воспитательные меры были возложены на пять преподавателей, живших в этом же детском доме на третьем, мансардном, этаже. Все сто человек были разделены на отряды по двадцать человек. За каждым отрядом был закреплен один педагог-воспитатель, который отвечал за умственное и физическое развитие своих подопечных. Для этого были необходимы особые качества, и они были в разной степени присущи всем воспитателям. У старших требовалась особенно жесткая рука, и потому отрядом пятнадцати- и шестнадцатилетних руководил нетерпимый к малейшему неповиновению Олег Юрьевич Пятак. Перед ним ходил на цыпочках весь детский дом. Но его совсем не боялись. Его уважали, потому что за своих воспитанников он всегда был горой. Если подросток попадал в сложную ситуацию, терял стержень в жизни, он всегда мог обратиться к своему воспитателю, зная, что после обязательных раскатов грома, криков и сотрясания кулаком перед носом провинившегося, Олег Юрьевич приступит к поиску выхода из сложившейся ситуации. Эмма с некоторым облегчением думала, что не Олегу Юрьевичу придётся вызволять из милиции угодивших в сегодняшнюю облаву Митька и Санька. Когда он проводил воспитательные беседы, их слышал весь детский дом. Впрочем, факт попадания в милицейскую облаву мог послужить достаточным поводом для Олега Юрьевича обрушить гнев даже на воспитанника, не относившегося к его подведомственному отряду. Серафима Павловна, воспитательница среднего отряда, в котором числились проштрафившиеся ребята, никогда не повышала голос. Как и Мария Никитична, руководившая четырнадцатилетними воспитанниками. Однако обеих воспитательниц слушались беспрекословно. Для Эммы, пожалуй, во многом сдерживающим фактором была боязнь огорчить Серафиму Павловну. Хотя для Катьки не существовало иных авторитетов, кроме нее самой, она с уважением относилась к той незаметной, но властной силе, которую излучала их воспитательница.
Помимо воспитателей и невидимого директора в детском доме было еще две личности, с чьим мнением и волей воспитанникам приходилось считаться. Во-первых, тетя Глаша, повариха, считавшая своим долгом накормить каждого, что порой было трудно при скудном рационе, выделяемом государством на нужды детей-сирот. Но она умела сделать даже суп из репки столь нежным и вкусным, что ни один из детдомовцев не считал возможным отодвинуть тарелку с кислым выражением лица. Как лицо, тесно связанное с кухней, очагом, едой, многими детьми тетя Глаша воспринималась как добрая бабушка, к которой множество внуков являются на пироги. Изредка она любила повспоминать, какие роскошные блюда готовила в былые времена, когда служила на кухне графа Товстого.
– Ну да это дела минувшие, – одергивала она себя после получасового рассказа о расстегаях с рыбой и жареных поросятах под сметанным соусом. – Пора бы и за кашу браться. Сказку «Каша из топора» читали? То-то! Это про меня! Из чего хошь что хошь сделаю! Хоть из топора кашу, хоть из перловки рябчиков!
И вторым важным лицом детского дома был сторож. Без Василия Егоровича не обходилось ни одно событие во вверенном ему объекте. Надо починить трубу? Тетя Глаша посылает за «Егорычем». В спальне сквозит из окна? Опять же, Серафима Павловна просит дядю Васю прибыть и осмотреть повреждения. Кто-то из воспитанников курит у черного хода? Василий Егорович отберет папироску, за ухо приведет к воспитателю, а потом еще полгода будет зорко следить за провинившимся.
Так что, когда Эмма и Таня открыли дверь и, шаркая мокрыми ботинками, вошли в детский дом, Василий Егорович был уже в курсе случившегося.
– А, явились, – пробурчал он, сдвинув очки на нос и оглядев девчонок с головы до пят. – Ну, герои, что я скажу!
Эмма бочком протиснулась мимо его стола, Таня последовала примеру подруги.
– Вот ей-ей, чуть-чуть с Серафимой Палной разминулись! – продолжил сторож. – Шибко они недовольны были, что надо в милицию идти. Хорошо, наш участковый знает вас всех в лицо. Сразу хулиганов наших опознал да за Палной прислал вестового. Хоть в кутузке ночевать не будут. Хотя… может, еще и не выпустят на поруки-то шалопаев этих!
– Серафима Павловна сильно ругалась? – шепотом спросила Таня.
– Да не без этого! – сердито погрозил ей пальцем старик. – Учат вас, учат, а вам хоть бы что! Небось, эта, шубутная, с толку всех сбила, да?
– Шубутная? – переспросила Эмма.
– Ну как же, Катерина свет Матвеевна, – усмехнулся в усы сторож. – Уж как она у нас появилась, так свету белого видеть перестали! Чисто бесенок! И чего вы только с этими бесхозными не поделили? Они и так жизнью обижены, а вы тут со своими драками! Стыдно должно быть!
– Они первыми начали! – пробурчала под нос Таня.
– Ну да, они начали, вы продолжили. А в итоге – позор на весь детский дом! Воспитанников в милицию загребли!
Василий Егорович сурово посмотрел на девочек из-под насупленных седых бровей.
– Ладно, идите. Вам еще с Самой говорить. А вернется она ой какая сердитая!
Девчонки поплелись к своей спальне, расположенной на первом этаже детского дома. Мимо них пронеслась маленькая группа малышей, выпущенных из комнаты. Полная Анна Петровна, их воспитательница, величаво плыла следом. Эмма и Таня привычно посторонились, уступая дорогу и надоедливой мелюзге, и их классной даме, чья массивная фигура с легкостью могла занять всю ширину коридора, поскольку и без того не худенькие телеса были увеличена многочисленными шалями и накидкой.
– Дети, не толкайтесь! – руководила она. – Мальчики, уступайте дорогу девочкам. Егор, перестань ковыряться в носу, это неприлично делать при дамах. Оленька, ты снова перепутала ботиночки. Вот это – правый, его надевают на правую ногу. Куда должны смотреть носочки? Правильно, друг на друга. Дети, строимся в пары. Идем гулять.
Василий Егорович почтительно распахнул дверь перед организованной ватагой детей. Анна Петровна величественно кивнула, и небольшой отряд покинул здание, чтобы сразу за дверью разразиться восторженным визгом – воспитательница разрешила добежать до садика, расположенного за зданием детского дома. А сторож не успел прикрыть дверь – на пороге появилась Серафима Павловна.
У Эммы екнуло сердце при виде ее крепко сжатых губ и нахмуренных бровей. Перед Серафимой Павловной стояли с понурым видом Митька и Санёк.
– Ага, привели, матушка, – заметил сторож. – Заходите, окаянные! Никакого покоя Серафиме Палне не даете! Чистое наказание!
Шмыгнув в унисон, мальчишки шагнули под прицел недовольного лица сторожа.
– Хорош фингал! – поцокал тот языком, осмотрев малолетних проказников. – Живо мыться!
– Я еще поговорю с вами, – добавила Серафима Павловна, снимая с головы немного потрепанную, но весьма изящную шляпку с вуалью.
Провожаемые строгим взглядом воспитательницы и сторожа, мальчики поплелись в свою спальню. Серафима провожала их взглядом и наткнулась на девочек, которые еще не успели скрыться в своей комнате.
– А, вас-то мне и надо, – спокойно сказала она. – Таня, зайди ко мне в комнату через пять минут. А ты, Эмма, приведи Катю.
– Хорошо, – пискнула Эмма, лихорадочно соображая, сказать или нет воспитательнице, что их атаманша еще не вернулась.
Впрочем, этот вопрос решился и без нее.
– Филиппова, что ль? Так она еще не являлась, – отрапортовал Василий Егорович.
– Вот как? – подняла тонкие брови Серафима Павловна. – Это так, Эмма?
– Я не… не знаю, – прошептала девочка. – Мы сами только что пришли.
– Что ж, надеюсь, с ней ничего не произошло, – покачала головой воспитательница. – Как только она явится, извольте зайти ко мне вдвоем.
– И я? – пискнула Таня.
– С тобой я поговорю сейчас же, – возразила Серафима. – Дай мне только пять минут, чтобы переодеться.
И она направилась к лестнице, ведущей на верхние этажи здания. Эмма и Таня переглянулись и синхронно тяжело вздохнули.
– А вы что думали? – окликнул их от своего поста Василий Егорович. – Нашкодили – отвечайте.
***
Серафима сидела к ним спиной за столом, стоявшем у крошечного окошка. Даже днем оно не давало достаточно света, и лишь керосиновая лампа освещала разложенные на столе учительницы тетради. На движение за спиной Серафима оглянулась.
– Заходите, девочки, – строго сказала она.
Катька и Эмма по возможности бесшумно прикрыли за собой дверь. Впрочем, это было несложно: та даже не скрипнула в отличие от прочих своих сестёр, которые в силу возраста и не слишком внимательного ухода уже давно стонали каждая на свой голос по всему детдому. Но у Серафимы не могло быть беспорядка и неисправностей в помещении.
Девочки приблизились к столу, единственному освещенному предмету комнаты. Серафима молчала, продолжая проверять тетради. В окно чуть слышно постукивала ветка огромного тополя, росшего во дворе, словно передавая зашифрованное послание. В такт ему поскрипывало перо воспитательницы, изредка прерываясь на пополнение запаса пишущей силы в чернильнице. Катька первой начала терять терпение. Робость ее уже прошла, и теперь девочка в ожидании неизбежной воспитательной беседы оглядывала комнату.
Воспитанники не слишком часто попадали сюда, Серафима предпочитала не вести свою работу в личном пространстве. Поэтому мало кто из ее подопечных бывал в спальне воспитательницы. Серафима одна занимала маленькую комнату (Анна Петровна и Мария Никитична, например, делили подобную каморку на двоих). Обстановка отличалась аскетичностью. Тщательно прокрашенная железная кровать, стоявшая вдоль стенки изголовьем к оконцу, была аккуратно застелена тонким серым одеялом, подушка сохраняла строгую плоскость, не позволяя себе допустить и намека на пышность. Маленький шкаф, приткнувшийся у входной двери, был плотно закрыт, а стекло в дверце отражало узкий письменный стол возле кровати, тускло освещенный керосинкой. И Катька видела в этом отражении себя, подругу и ровную спину Серафимы, которая даже над тетрадями склонялась так, как будто тело ее было заковано в стальной корсет – ровным корпусом, без малейшей сутулости, за которую так часто попадало от строгой воспитательницы ее подопечным. Глядя на это отражение, Катька невольно сдвинула лопатки и втянула и без того плоский живот. Эмма, краем глаза заметившая это движение подруги, поспешила повторить это движение.
Наконец Серафима отложила перо в сторону и повернулась. Обе девочки тут же потупились, предпочитая разглядывать носки своих ботинок, чем встретиться взглядами с рассерженной воспитательницей. Та изучала понурые головы воспитанниц – русую Эммы и темную Катерины. Катька знала, что Эмма вот-вот разревется, но у себя прилива стыдливых слез не ощущала.
– Как же так, девочки? – наконец проговорила Серафима, и в голосе ее прозвучало разочарование.
Катька покаянно вдохнула, Эмма всхлипнула.
– Я ведь уже столько раз говорила вам, что эти ваши вылазки недопустимы. Они совершенно не подходят воспитанникам нашего детского дома. И тем более воспитанницам, – голос Серафимы звучал мягко, тихо, но настойчиво. – Эмма! Я так надеялась, что с появлением настоящей подруги ты перестанешь устраивать эти бездумные эскапады на улицах! Катя! – перевела она взгляд на вторую девочку. – Мне казалось, что ты была рада обрести крышу над головой. И понимаешь ту ответственность, которую несешь, ведь младшие воспитанники подражают тебе. И мне очень жаль, что ты подаешь им дурной пример. Вот сегодня мне пришлось идти в милицию, чтобы забрать Александра и Дмитрия. Мальчики только начали привыкать к порядкам нашего детского дома. А ты подначиваешь их вернуться обратно на улицу. А ведь буквально несколько месяцев назад они были близки к голодной смерти на улице. Что с ними стало, если бы их не поймали, на пролечили, не распределили бы в наш детский дом? Неужели тебе самой не нравится иметь крышу над головой, обеспеченный обед и возможность получить образование? Какое будущее ты себе готовишь, если так и планируешь общаться с хулиганами?
Серафима обращалась к Катьке, словно понимая, что Эмма уже раскаялась в своей выходке и искренне расстроена, а вот ее подруга из упрямства и по привычке не допускает в свое сознание иную модель поведения.
– Сядьте, девочки, – мягко произнесла Серафима, указав на деревянный стул и табуреточку возле своего стола.
Катька и Эмма переглянулись и, чуть помявшись, послушно устроились на указанных местах. Серафима едва заметно улыбнулась.
– Берите, – она протянула каждой по сухарю, в которые подружки, не колеблясь, вцепились. – И послушайте, что я скажу…
Воспитательница помедлила, словно подбирала слова. Или вспоминала заготовленные.
– Вы обе девочки неглупые. Я в вас обеих вижу большой потенциал. Иначе вас не распределили бы в наш детский дом. Вы же знаете, что сюда, в детский дом имени Розы Люксембург направляют детей, имеющих определенные склонности к творчеству, к искусству. Которые могут многое сделать для нашей страны, когда вырастут. И нашим воспитанникам предоставляются более широкие возможности, чем обычным детдомовцам. Вы ведь слышали о трудовых колониях, где детей приучают к физическому труду, порой в ущерб их образованию. Вы же все ходите в прекрасную школу, каждый месяц мы посещаем театр или музей, у нас даже есть библиотека, где я – рада сказать – я часто вижу вас обеих. Но… – Серафима взяла паузу для большего эффекта последующих слов. – Вы сводите на «нет» все то полезное, что получаете своим безответственным ведением. А потому мне вдвойне обидно, что вы не используете предоставленные вам возможности, а напротив делаете все возможное, чтобы погубить свое будущее. Вам повезло, – воспитательница на мгновение запнулась, – повезло родиться в стране, где перед вами открыты все дороги. И у вас нет отягчающего прошлого…
– Чего? – переспросила Катька, уже забывшая о нервных переживаниях и упрямстве, увлекшись плавной речью их воспитательницы.
– Того, что помешало бы вам добиться желаемого, – терпеливо, как настоящая учительница, переформулировала свою мысль Серафима. – Вот ты, Катя, дочь прачки. В прежние времена ты никогда не смогла бы получить образования, научиться читать, писать. Твоя жизнь прошла бы у корыта, в бесконечных стирках и закончилась бы вместе с молодостью.
– Как у моей мамы, – хмуро согласилась Катька. – Когда она умерла, а отец пропал, нас выгнали из комнаты, где мы жили.
– И только советская власть не бросает своих детей…
– Но выгнали-то нас революционные власти, – перебила Катька Серафиму.
– Однако теперь у тебя есть крыша над головой, – словно не услышала эту реплику воспитательница.
– У меня – да, – продолжала спор девочка. – А мой братик умер, когда мы жили на улице.
По лицу Серафимы пробежала мимолетная тень, однако голос ее продолжал звучать спокойно. Она притянула к себе непокорную голову Катьки, а Эмме сжала ладошку.
– У нас у всех была трудная жизнь, – тихо сказала она. – Но если мы ожесточимся, если будем видеть только темноту вокруг, мы не сможем жить дальше. Я просто хочу, чтобы вы воспользовались тем, что у вас есть, теми возможностями, что открыты перед вами. А не портили свою жизнь драками со шпаной и бездумными выходками.
Эмма, уже не сдерживаясь, заревела в голос. Катька молча сопела. Однако Серафима могла с уверенностью сказать, что ее тщательно продуманный педагогический маневр удался. Даже с упрямой Катериной, так отчаянно сопротивлявшейся любому давлению, привыкшей к вольной жизни под небом без обязательств, но и без уверенности в будущем.
– Мы постараемся, – всхлипнула Эмма, прижимаясь мокрой щекой к руке воспитательницы. – Нет! Мы больше не будем, – пообещала она.
– Не будете? – переспросила Серафима.
– Нет! Я хочу вырасти хорошим человеком. Я не хочу на улицу! – тихая застенчивость Эммы вдруг прорвалась неожиданным пылом.
– Ну, я тоже не хочу, – нахмурилась Катька. – Я знаю, что это такое.
– Но почему вы так непримиримы с теми ребятами? – спросила Серафима, подтянув к себе худенькую фигурку Катьки, словно хотела усадить к себе на колени. Но та не согласилась с этим молчаливым предложением и лишь пылко сказала:
– Они дразнятся.
– А тебе не кажется, что они вам завидуют? – подняла брови воспитательница.
– Завидуют? – искренне удивилась Эмма.
– Конечно! Ведь их будущее – увы! – предрешено.
– Какое? – две пары глаз широко раскрылись в ожидании ответа.
– Большинство таких беспризорных ребят подрастая, попадают в преступные банды. А это означает неизбежный арест, суд и тюрьму, – резкие слова прозвучали отрывисто, словно Серафима желала впечатать каждое в умы своих подопечных.
Девочки переглянулись.
– А остальные? – спросила Катька.
– Холод и голод сделают свое дело, – жестко ответила ей воспитательница и перевела взгляд с одной девочки на другую. – Поэтому я надеюсь, что мне больше никогда не придется тревожиться о вас в вопросах нарушения дисциплины.
Эмма посмотрела на Катьку. Та хмурилась и молчала. Тогда Эмма вскинула голову:
– Я не буду больше участвовать в драках! – решительно сказала она.
– Молодец! – похвалила ее Серафима. – А ты? – и погладила по распустившимся косичкам Катьку.
Та нахохлилась и исподлобья посмотрела в глаза воспитательнице.
– Я не могу обещать вот так, – твердо сказала она. – Если на меня нападут, я буду защищаться. И если нападут на кого-то из моих друзей! – она упрямо задрала подбородок.
Помедлив, добавила:
– Но могу обещать, что не буду сама начинать ссор. И это все! – поспешно добавила она, словно ставя точку.
– Что ж, и это хорошо, – улыбнулась поверх Катькиной головы Серафима. – Возьмите еще по сухарику. Ведь я хотела обсудить с вами немного другое. А вы мне тут подкинули воспитательную задачку!
– Другое? – удивилась Эмма.
– Нет, и ваше поведение, конечно, тоже, но думаю, что этот момент уже миновал. Мы достигли договоренностей. И надеюсь, что возвращаться к этому мне уже не придется. Да?
Подружки согласно кивнули, хотя и с разным выражением лиц: Эмма была уверенна в своем решении, Катерина же явно сомневалась в том, что сумеет выполнить обещанное.
– Но обсудить я хочу другое, – Серафима потянулась к стопке книг на краю стола. – Я уже говорила, что наш детский дом собирает под своей крышей сирот и беспризорников, в ком можно разглядеть творческие наклонности. Я хочу помочь вам реализовать их.
– Нам?
– Всем воспитанникам, – пояснила Серафима. – Я предлагаю поставить в нашем детском доме спектакль. Как вам идея?
– Спектакль? – удивились в голос Эмма и Катька, теперь уже совершенно одинаково.
– Вы же были в театре в сентябре.
– Да, но разве не актеры делают спектакли?
– А чем мы хуже? – подняла тонкие брови Серафима. – Вы выучите роли, мы сделаем костюмы и декорации. А зимой покажем малышам и всем, кто захочет.
– А это трудно? – спросила Катька.
– Без трудностей было бы неинтересно, – шутливо погрозила пальцем воспитательница. – Вот, возьмите эту книгу. Прочитайте, пожалуйста, сказку и посоветуйте, кто из ребят на какую роль подошел бы.
Книгу взяла Эмма, задержав взгляд на заковыристой фамилии автора, а Катька нетерпеливо спросила:
– А кем буду я?
