– Он действительно не обидел тебя? Он ведь из беспризорных. Разве не с ними у вас бесконечные конфликты?
– Нет. В смысле – не обидел.
Катька взяла веник, выставленный у дверей Василием Егоровичем, и начала отряхивать от снега валенка – свои и Серафимины.
– А что он хотел?
– Гулять звал, – веник перешел на запорошенные пальто.
– Гулять? В такую погоду?
– Нет, потом.
– Гулять? – в задумчивости повторила Серафима.
– И я сказала ему, что больше драк не будет, – взгляды атаманши боевого отряда и воспитательницы детского дома встретились.
– А он…
– Он у них главный.
Серафима подняла брови. Но промолчала. Собеседницы направились по длинному коридору – Катерина шла в свою спальню, а Серафима – к лестнице, ведущей на верхние этажи здания.
– Может быть, его надо было уговорить прийти к нам? – задумчиво сказала наконец Серафима. – Накормили бы…
– Он не пошел бы, – пожала плечами Катька. – Не волнуйтесь, Серафима Пална! Он действительно только гулять звал.
И она прибавила скорости, чтобы помчаться в спальню девочек в конце коридора. Воспитательница проводила ее взглядом и, покачав головой, отправилась к себе.
Дневник Эммы. 1927, ноябрь, 2
Как в воду глядела тогда! Пришла Серафима и погнала меня спать. Я только помахала перед ее носом единственной исписанной страницей: мол, каллиграфией занимаюсь. Та поулыбалась, но продолжить не позволила. Поэтому пишу дальше уже следующим вечером. И сразу встает вопрос: а о чем писать-то? Наверное, нужно рассказать о моей жизни в детском доме? Но это неинтересно. Может быть, потом, когда я стану старенькой, я буду с ностальгией вспоминать и холодную спальню, и жидкие похлебки, и не слишком по размеру одежду. Но это вряд ли. С гораздо большим удовольствием я буду вспоминать наши вылазки. И войну с беспризорниками. И грабежи яблоневых садов. И круг моих друзей состоит из такого же числа безбашенных авантюристов. До некоторых пор я думала, что являюсь отчаянной заводилой и подстрекательницей, однако с появлением Катьки изменила мнение. Мы с ней познакомились совсем недавно, прошлым летом, когда ее привезли в детский дом откуда-то из-под Москвы. Ее история гораздо более прозрачна. Родители умерли, осталась бабка, но и та померла весной. Катька бродяжничала, пока не попалась. Дальше дело известное. Не будучи ни больной, ни глухой, ни дочерью неподходящего родителя, она поставила в тупик распределительную комиссию, пока кто-то не решил отправить ее к нам, в детский дом с художественным уклоном. Трудно сказать, какими именно творческими способностями произвела Катька впечатление на комиссию, но одно сомнений не вызывает: она настоящая подруга. Едва появившись в нашей компании, она мгновенно вошла в нее полноправным участником, а спустя некоторое время – заняла пост самого настоящего вожака. Со своим богатым опытом бродячей жизни, Катька сразу же влилась в нашу дружную (человек десять) компанию, разделяя с нами захватывающие дух авантюры. Как например, поимку бродячих собак. Это мы прошлой зимой решили приветить, накормить и напоить всех знакомых нам бездомных мохнатых. Мероприятие опасное хотя бы потому, что ни звери, ни люди не разделяют нашего благородного порыва. Или вот осенью мы спасали кошку из подвала. Надо было залезть в подвальное окошко. Обычно это делала я, потому что я очень худая и гибкая. И ловкая. А Катька решила тоже попробовать. В общем, мы вдвоем полезли. Кошку спасли. Хотя от нашего сторожа попало нам крепко за проникновение во вверенный ему объект. Но спасибо ему, что не сдал на Серафиме, а то испытывать на себе ее холодный гнев никому не хотелось.
Впрочем, с началом учебного года времени на наши приключения остается все меньше. И хочу признаться, что мне это нравится. Наверное, я устала жить в постоянном ощущении опасности. Вот сегодня, например, я весь день в школе занималась тем, что оттаскивала Катьку от Лёльки. Я согласна с подругой, что та – заноза, каких поискать, но это не повод постоянно с ней петушиться. Вот и гасила Катькины вспышки – а то ведь потащат к директору, будет нагоняй, долгие нравоучения, еще и наказание какие придумают. Оно нам надо? Тем более, что нам и так есть чем занять себя. Серафима такое придумала!..
Для рассказа о этом нужна спокойная голова. И побольше времени. Сейчас уже очень хочется спать. И рука устала выводить все эти буковки…
Дневник Эммы. 1927, ноябрь, 15
Так вот. Серафима. Наша классная дама. Мы ее только так и называем, хотя на самом деле она педагог-воспитатель. Мне кажется, что она в нашем детском доме самая главная, а ведь еще есть и заведующий, и другие воспитатели. И все они работают здесь гораздо дольше Серафимы. Но для меня она – самая главная. Как она выглядит? Всегда-всегда в длинной темной юбке, в серой блузке с рюшами и бантами, среди которых спрятаны приколотые к оборке часики. Когда я хочу почувствовать себя девочкой-девочкой, а не шпаной-оторвой из моей настоящей жизни, я всегда представляю себя похожей на Серафиму. И когда я читаю сказки, я всегда вижу перед собой именно Серафиму в облике Царевны из «Сказки о мертвой царевне» или той же Снежной Королевы. Читая эти истории, я тоже воображаю себя королевной, но взгляд в зеркало возвращает меня на землю. Сомневаюсь, что принц клюнет на разбойницу, для него нужно быть принцессой. И вот тогда я воображаю себя хрупкой до прозрачности Серафимой. И – как неожиданно! – Катька тоже восхищается нашей изящной классной дамой. Мы с подругой драпируемся в заштопанные простыни, силой нашего воображения превращающиеся в прекрасные бальные платья, водружаем за ухо цветок (или лист с ближайшего фикуса) – и вот мы уже принцессы на балу. Для таких мечтаний мы любим уходить в огромный почти всегда пустующий зал. И там под звуки воображаемого оркестра мы танцуем, по очереди играя роль принца. Но это наша с ней тайна. Вряд ли кто-то из наших пацанов поймет нас. А девчонок в нашей компании совсем мало. Таня еще маленькая, ей принцы и танцы с ними неинтересны. А Маруся предпочитает греться на теплой кухне, помогая тете Глаше, чем резвиться с нами.
Может быть, поэтому и я, и Катька восприняли с таким энтузиазмом идею поставить в нашем детском доме спектакль. Это означало, что мы перестанем быть самими собой, а перевоплотимся в сказочных персонажей с другой жизнью, столь непохожей на нашу скучную историю. И быть может, заглянем в наше будущее. А вдруг нам и вправду так понравится, что мы захотим стать артистами?
***
Задумка Серафимы была оригинальной, но отнюдь не новым слово в педагогике. И до нее воспитатели организовывали силами детей концерты или капустники. Помимо этого, в детском доме работало несколько кружков. Педагоги ставили своей целью занять умы и руки детей, только что пришедших с улицы, различными занятиями. Мария Николаевна, грузная пожилая женщина с натруженными руками, работавшая воспитательницей малышей, привлекала девочек (и некоторых мальчиков) кружком шитья. В основном, там шили рубашки для воспитанников же или занимались вязанием. А сторож Василий Егорович развлекал молодежь кружком моделирования. Мальчики (и некоторые девочки) проводили много времени за выпиливанием полочек или шкатулок, которые потом вешали на стены в своих комнатах или дарили учителям и воспитателям на праздники. Даже заведующий детским домом, суровый на вид дядька с пышными усами и бородой, из-за которых имел прозвище «Капитан», приносил из своего кабинета на первом этаже старенький аккордеон и устраивал хоровые пения каждый четверг. Однако идея молодой воспитательницы, только в сентябре прошлого года пришедшей в их детский дом, оказалась совершенно необычной и привлекла многих детей, как взрослых десятилеток, вроде Катьки и Эммы, так и малышей, только начавших ходить в школу наравне с остальными. Дети зачастили в комнату Серафимы.
После распределения ролей и переписывания каждым исполнителем своей роли в отдельную тетрадку к ней приходили по очереди на продумывание своего образа. И Катьку, и Эмму снедало любопытство – как проходят эти индивидуальные репетиции? Возвращавшиеся с них ребята были полны энтузиазма немедленно начинать работать над своим образом, но ни в какую не хотели рассказывать, что же именно было за закрытой дверью их театрального руководителя. Прошло несколько дней, когда наступила очередь Катьки идти на свою первую репетицию. К тому времени она уже вызубрила роль Маленькой Разбойницы и даже пару раз ее проиграла перед Эммой, взобравшись на сцену. Эмма же поочередно исполняла роли всех остальных партнеров, с которыми Маленькая Разбойница должна была появляться в своих сценах. И вот настала та долгожданная минута, когда Серафима позвала Катьку в свою комнату, чтобы обговорить ее роль. Вечером, сидя на кровати и готовясь ко сну, Катька взахлеб делилась впечатлениями
– Она говорит, что я должна не просто говорить свои слова. Она говорит, я должна за каждым словом, каждым движением иметь мысль. Вот Разбойница насмехается над Гердой. Но я должна показать, что на самом деле она завидует. И хочет, чтобы та стала ее подругой. Ну вот как мы с тобой. Эх, жалко, ты не хочешь играть роль Герды. Мне было бы проще тогда…
– Нет, спасибо! – ответила Эмма. – Мне не хочется учить такую длинную роль. И я вообще не знаю, смогу ли я вообще выйти на сцену, когда в зале будет столько народу
– Глупости! Серафима говорит, что, когда выходишь на сцену, зрителей уже не видишь.
– Интересно, откуда она знает?
– Она была актрисой, – встряла со своей кровати маленькая Таня, слышавшая разговор подружек.
– Актрисой? – хором переспросили Эмма и Катька.
– Ага! Я слышала, как Мария Николаевна говорила об этом дяде Васе, – порадовалась возможности проявить осведомленность Таня. – Она танцевала в театре.
– Ух ты! – восхитилась Катька
– Ах вот почему она согласилась поставить со мной танец, – задумчиво проговорила Эмма
– Танец? – хором спросили подружки.
– Ну да. Я сказала, что боюсь говорить со сцены. Ну ты и так это знаешь. И Серафима знает, что я даже к доске боюсь выходить, – напомнила Эмма. – И она предложила мне сыграть роль без слов. Танцевать. Я буду снежинкой. В сцене бурана. Мы с ней уже и музыку подобрали.
– Снежинкой? Танцевать? – переспросила Катька. – Я тоже хочу танцевать
– Ты же хочешь и Разбойницу сыграть, – напомнила Эмма. – А буран в той же сцене, когда Разбойница с Гердой встречается.
– Это-то я помню, – протянула Катька. – Но все равно… Потом покажешь мне танец?
– Конечно, покажу. Даже научу.
– А музыка?
– У Серафимы патефон есть, – напомнила Эмма.
– А сейчас сможешь станцевать? – спросила Рита, подперев голову ладошкой.
– Здесь? Без музыки?
– Места маловато, конечно, – согласилась Катька. – Давай завтра. Можем в коридоре.
– Нет, я еще не весь танец выучила…
– А танец надо учить? – удивилась еще одна девочка, чья кровать стояла чуть дальше Катькиной.
– Конечно, – со знанием дела ответила Эмма. – В какую сторону пойти, как наклониться, куда руки направить.
– И тебя Серафима этому учит?
– Да. Она и сама танцует. Очень красиво, между прочим.
– Ух ты! Хотела бы я увидеть!
– Я тоже!
– И я…
– Может быть, удастся когда-нибудь, – неуверенно произнесла Эмма. – А еще она сказала, что в воскресенье будет первая общая репетиция.
– И ты молчишь?!
– Да ты что!
– В это воскресенье?
– Ну да. Она сказала мне сегодня, что уже можно начинать.
Разговор прервало появление Марии Николаевны, дежурившей в этот вечер. Она зашла проверить, все ли девочки готовы ко сну, и пожелав спокойной ночи, погасила лампы.
– Скорей бы воскресенье, – прошептала Катька со своей кровати у окна.
– Ага! – откликнулась Рита.
Остальные лишь согласно повздыхали.
***
В первую субботу декабря после ужина воспитанники детского дома не спешили разбегаться: в этот день им выдавали карманные деньги. Сумма эта была небольшая, символическая, предназначенная скорее для поощрительных моментов воспитания, чем для финансового обеспечения индивидуума. Тем более, что лишение этих карманных денег широко использовалось в качестве наказания за плохое поведение и неудовлетворительные оценки. Не то чтобы это лишение заметно ударяло по карману воспитанника, но все же было неприятно не услышать свою фамилию и не получить три рубля, которые можно было потратить в течение месяца на свои прихоти.
Массовая драка с беспризорниками не осталась безнаказанной – отметившиеся в облаве Санек и Митька не были вызваны к учительскому столу. Разумеется, Катька заметила это и подбадривающе кивнула приятелям, сжимая в ладони свою трешку. Когда всех отпустили, и галдящая толпа из ста шестидесяти воспитанников дружно устремилась прочь из столовой, Эмма с Катькой протолкались к друзьям.
– Да ладно, – пожал плечами Митька.
– Не в первый раз, – усмехнулся Санёк.
– А пошли завтра в Елисеевский! – предложила Катька. – У меня уже прилично накопилось. Купим булку московскую на всех, а?
– Да у нас и свои есть, – самолюбиво ответил мальчик. –
– Чего загнали? – деловито спросила Катька.
– А помнишь ту гармонику, что мы нашли в том доме? – подмигнул Санек.
– Да ладно вам! – нахмурилась Эмма. – Наверняка свои полочки продали на рынке.
– Ну и полочки тоже, – согласился Санек. – Но за них много не получишь. Коряво делаем, чего уж там, – самокритично оценил он свои труды в кружке выпиливания, которым руководил сторож Василий Егорович.
– А я свои платки вышитые не могу продать, – вздохнула Эмма.
– Не удивительно, – фыркнула Катерина, но подруга так на нее взглянула, что Катька предпочла вернуться к теме покупок: – В общем, наскребем все вместе рублей эдак двадцать, да?
– Наверное, – согласились друзья.
– На булку большую хватит. И возьмем колбас. Я была в Елисеевском осенью, так чуть не захлебнулась слюной! Столько там мяса всякого! – мечтательно причмокнула Катька.
– Уговорила, пойдем! – воскликнул Санек, ясно представивший себе эту картину. Многие детдомовцы бегали в гастроном н соседней улице как на экскурсию.
– Позвольте поинтересоваться, куда вы собираетесь, молодые люди? – раздался над их головами негромкий голос Серафимы.
– В магазин! – честно ответила Катерина.
– Да, давно хотели посетить «Гастроном номер один», – пояснила Эмма.
Взгляд Серафимы скользнул по лицам воспитанников.
– Надеюсь, не прямо сейчас?
– Завтра, – сказали хором Санек и Митька.
– Нас девчонки угощают, – поспешил добавить последний.
– А вот и нет! – возмутился Санек. – У меня есть деньга, чтобы булку купить!
– Ну хорошо, – согласилась Серафима. – Надеюсь, это будет только магазин и никаких прочих дел. Вы помните, что…
– Если мы проштрафимся, то не будем участвовать в спектакле, – хором перебили воспитательницу друзья.
Молодая женщина улыбнулась в ответ на их довольный хохот.
– И не забудьте о репетиции, – добавила она, направляясь в спальню девочек, чтобы напомнить об отходе ко сну. – Свет погасят через полчаса, – сказала она и компании.
– Да, Серафима Павловна, мы знаем, – ответила за всех Эмма.
***
На следующее утро девочки в сопровождении приятелей вышли на холодную улицу вместе с хмурым декабрьским рассветом. Друзья уже успели позавтракать обжигающе горячей гречневой кашей, которую тетя Глаша хоть и сварила на воде, но зато щедро заправила сахаром. Компания проследовала через дворы, чтобы сократить дорогу, и вышла аккурат на Тверскую улицу, где находился знаменитый на всю Москву гастроном. Открытый в 1901 году предпринимателем Елисеевым, до революции он носил его имя. Это название так прижилось, что и после повторного открытия, несмотря на переименование в Гастроном номер один, москвичи продолжали ходить в «Елисеевский».
Санек толкнул тяжелую дубовую дверь, и компания вступила в огромный торговый зал, чье богатое украшение служило визитной карточкой магазина с момента его основания. На стене напротив входной двери по-прежнему висел портрет Елисеева, и это почему-то не казалось странным, хотя повсеместно было в ходу уничтожение памяти о прежних временах.
– Наверное, намертво привинчен, – прокомментировал Митька.
Но его не слушали: он всегда так говорил при входе в магазин. Компания разбрелась вокруг большого прилавка, занимавший место в центре зала. За его прозрачными витринами были разложены колбасы, окорочка, аппетитно выглядевшие под светом ярких электрических лампочек, совершенно неэкономично освещавших товар. Воскресным утром покупателей было немного, но продавщица за прилавком стояла одна, поэтому очередь продвигалась небыстро – у ребят было время и осмотреться, и выбрать булку. Стоявшие в воздухе ароматы колбас вызывали обильное слюноотделение, но увы, накоплений у друзей не хватило бы на целый колбасный батон. Поэтому они ограничились московской булкой размером с хороший каравай, а на остальное изобилие любовались как музейными экспонатами, намереваясь взять на вес кусок ветчины насколько хватит оставшихся денег. Продавщица поглядывала на детей, глазевших на витрины, контролируя их действия. Но те чинно обошли центральный прилавок, и Эмма благовоспитанным голосом попросила булку и ветчины на сдачу. Протянув деньги и забрав покупку, она направилась к выходу, а за ней потянулись и остальные. Продавщица повернулась к следующему покупателю.
Приятели вышли на улицу и дружно направились к скверу на Триумфальной площади, чтобы там позавтракать купленными вкусностями.
– Эх, жаль нам в детском доме такого не дают, – блаженно вздохнул Митька, облизнув пальцы, хранившие вкус кусочка ветчины.
– Тогда это не было бы так вкусно, – поучительно заметила Катька.
– Когда я вырасту, буду каждый день покупать себе московскую булку, – заявила Эмма.
