– Ага, – сказала Лелька весело. – Кстати! Тут я слышала, группу девчачью делают «Мин нет».
– Ну, я не очень верю, что владелица журнала может джипарями расшвыриваться, если честно.
– Может, у них спонсор "Газпром".
– А-а-а.. Понятно, – сказала я и вспомнила, что мне надо бы на запись нового трека пару сотен долларов и сказала. – Лё! А ты не долганешь мне пару соток?
– Не! Не могу, – грустно сказала Лелька. – У меня нету. Я же у Евга все выпрашиваю. Он мне каждый день на еду дает, на шмотки конкретно если, а в кармане у меня так – на бензин только и остается.
– Понятно. Ладно. Поеду я к себе тогда. Где тут метро?
Глава 3. Журнал. Секс на столе. Деньги
Я продолжала свои скромные занятия – училась в институте на вечернем, а по четвергам у меня был ангажемент в нескольких клубах. Раз в месяц в каждом из них получала денег как раз на квартплату, учебу, спортзал и покушать. Но так. Скромно, потому что еще надо было записывать новые треки, а это уже было чувствительно.
Написав новую песню, я ехала к моему аранжировщику Сереге, и мы с ним упаковывали ее в товарный вид. Серега был аранжировщиком и клавишником всех лучших совковых групп, и он знал, что нужно водителям на трассе и прочим массовым покупателям.
Я приходила к нему с модными идеями, наслушавшись ШурЫ, Ручек и прочей несложной, но возбуждающей музыки. Я быстро улавливала фишки, которые делали эти песни улетными, и объясняла Сереге, почему их надо обязательно вставить в трек.
– Давай сделаем поменьше звуков! Надо, чтобы каждый риф читался отчетливо!
– Но подклад-то нужен, все равно! – говорил Серега.
И мы спорили "за подклад", пока не сходились на среднем: я выбирала самый мягкий тембр в хранилище его "Коржика", и Серега с облегчением приступал к труду.
Так у нас получались улетные треки.
Была, правда, еще проблема: следуя своей исследовательской страсти, я, все-таки, втискивала в текстах литературу и настоящий драматизм. А это было не нужно. Надо было писать тупо и "про минет", как Лелька.
Так думала я, возвращаясь от нее к себе в Беляево.
Завидовала ли я ей?
Нет. Почему-то это чувство меня обошло в жизни. Моим самым сильным чувством всегда было желание быстрее прорваться туда, где я была бы загружена на полную – мое юное тогда тело требовало работы на круглые сутки. Но я постепенно узнавала, как устроен шоу-биз, и воодушевление все чаще заменялось тоской.
Ко мне хорошо относились продюсеры, артисты, меня быстро приняли в свои. Но этого было мало. Были нужны деньги. Во мне шевельнулся червячок, когда пришла логичная мысль, что у Лельки-то теперь вагон бабла, и, конечно, она обгонит меня на пути к большой сцене.
Но я тут же расслабилась, прикинув, что Лелькины деньги – это Лелькины деньги и смысла раздумывать о них никакого нет.
Было лето, вагон летел с грохотом по тоннелям метро, и я чувствовала, что хотела бы лететь с такой скоростью в своих планах. Училась я, кстати, на психфаке. Зачем? После воспитания в СССР я хотела разобраться – то ли все сошли с ума вокруг, то ли, наоборот, вернулись в рассудок. В моем детстве мои две бабушки-близнецы, Ася и Ада, собирались поговорить и неизменно начинали осуждать мою тетю – дочь второй моей бабушки, сестры моей кровной.
И они неизменно, заюшно шипя, доходили до обсуждения нарядов моей тети, которая уже тогда вгрызалась в Москву, и шмотки у нее были моднейшие. Обсуждая, бабушки заводились, и на каком-то градусе звучало слово "проститутка".
Потом бабушки быстро ссорились, и бабушка Ада убегала, хлопнув дверью. Моя Ася принималась мыть пол или готовить ужин. У меня от их разговоров тупело в голове, но кое-что в ней и оставалось из запрещенной взрослой жизни.
Так вот. Все, что бабушки с шипением осуждали (обе учительницы), вдруг в 1989 году наступило быть статусным и хорошо оплачивалось. Это было трудно пережить. Такое переобувание в воздухе, конечно же, легко далось людям гибким, необремененным избытками совести, готовым на различные манипулятивные практики, как-то: газлайтинг, ложь, пустые обещания, пренебрежительное отношение к людям, откровенное кидалово.
Меня всегда поражало, с каким добрым и сочувственным лицом, происходило все это дерьмо. Стокгольмский синдром, как он есть. Мышь должна была входить в положение кошки и страдать, что та недостаточно ловко применяет свои когти и зубы.
Множество раз я видела и иногда сама страдала от того, как легко и непринужденно заказчики заменяли гонорар похлопыванием по плечу и улыбкой.
Глава 4. По беспределу
Через пару дней от Лельки на пейджер (помните?) пришло сообщение: "Ты дома? Сейчас заеду!" Я подумала, хочу ли я сейчас все бросить и кататься на опасной машине. Но с другой стороны, если эта дура не разбилась в начале пути, то есть шанс, что она кое-чему научилась.
Короче, я решила согласиться. Человековедение всегда было моим большим увлечением. К тому же, я только что отдала деньги за съем, и холодильник у меня был сильно опустошен. И гречка закончилась. Накануне я ее доела.
– Поедем по центру покатаемся, – сказала Лелька, когда я села в машину. – Потом мне нужно с Евгеном встретиться. Я должна у него денег взять, потом в магазин зайдем, потом пожрем в "Маке", потом ребенка покормим, я песню переделала – покажу тебе. Потом я курицу зажарю – поужинаем. Может Евген сегодня приедет. Ему фотоаппарат купили. Он хочет меня поснимать, ну и тебя заодно. Тебе же нужны фотки на афишу.
– Блин! Я без косметики.
– У меня есть! Я тебя накрашу, – сказала Лелька и цинично осмотрела мой наряд. – Дам тебе шмотки какие-то для фотки.
Я была в широких джинсах и белой футболке. На афишу, конечно, так себе.
– Ладно. Купила, – сказала я.
Мы поехали в центр. Кружили по нему, кружили… Лелька мне рассказывала о своих планах и подробности жизни Евга. В принципе, мне с детства приходилось быть ушами: собственной матери, каким-то обиженным детям во дворе, потом на грудь ко мне стали упадать одноклассники, однокурсники и даже преподы.
Наверное, лицо у меня такое, что каждый мог в нем найти свое отражение. И то правда, Месяца в три мать моя отнесла меня в ясли и оставила меня на целый день. Я сразу подняла вой и не затихала до самого вечера. Я была уверенна, что меня бросили навсегда. Я скажу, что грудь, тело матери были для меня важнее еды. Вернее, в тот момент во мне и проснулся голод, как замена ласке. Короче, из яслей меня выгнали.
Бабушка еще работала в школе, маме надо было ехать к отцу в Горький – кто ж оставляет мужа одного надолго? Отец учился там в универе, на модном радиофаке.
Короче! Меня вернули в бабушкин дом, и я успокоилась, как кошка, которая привыкла к своему маленькому миру. И тут мне подсунули няньку. Она приносила мне с ткацкой фабрики огромные катушки от ниток – не помню, как они назывались – была заботлива, стены вокруг были свои, родные, а после обеда бабушка приходила из школы, и я привыкла, что это моя настоящая мать. Наверное, мне не хватало материнской груди, потому что бутылочки и каша – это конечно еда, но это же не объятия. Объятия ничто не заменит. В объятиях не страшно. Вот это важно – быть обнятым и получать молоко. Эта близость с телом матери дает какую-то мощную уверенность, что ты все сможешь.
К чему это я? Так. Потом приехала мама, когда мне исполнилось два года и я уже вдохнула семечко в трахею, забрала меня и увезла в Горький. Там появился отец, появились новые няньки на время болезни, появился детсад. Я привыкла отражать любое лицо, быстро принимать то выражение, которое видела на очередной блюстительнице моего тела.
Тем более, я понимала, что Лельке я нужна – как консультант по шоубизу, как уши, дальше которых ничего не уйдет. И вообще. Человеку одиноко.
– Короче, – рассказывала Лелька, твердо налегая на слова. – Старуха реально в Евга влюбилась. Вообще не отпускает его по ночам. Я уж забыла, когда мы сексом занимались.
– Бесит?
– Ну, так. Я, наверно, любовника заведу.
– Э-э-э…
– Ну что? У него есть с кем трахаться, а я что? мне тоже любовник нужен.
– Ну, он же за деньги. Для семьи.
– И что? Мне теперь умереть? Или как? Я тоже семья. У нас общий ребенок, его надо содержать.
– Лелька… Знаешь? Я почему-то думаю, что это плохая идея.
– А я думаю, что на самом деле ничего плохого нет. Старушка получает секс. Евг получает деньги и карьеру, семья получает деньги. Тут нет ничего плохого.
– Пока нет.
– Почему? Что такого плохого?
– Евг не простит тебе любовника.
– Почему? У него же есть! Ну, я ему не буду говорить.
Я замолчала. Я уже понимала, что бывает так, что моральным оказывается аморальное, но это всегда взрывчатка. Потому что близкие связи приучают людей изменяться. И твой близкий становится чужим. Просто ты замечаешь, как кто-то другой начинает заполнять его до макушки, как кувшин. И тебе уже нет там места. Ты постоянно натыкаешься внутри него на чужие вещи. Чужой запах. Чужие слова.
И однажды ты открываешь в него дверь, а оттуда на тебя смотрит чужой. Ты говоришь своему возлюбленному: "Кто это там? Ты не хочешь это выгнать?" "А он тебе в ответ – это я. Это и есть я. Просто ты меня не знаешь". А ты знаешь его. Это он себя нового, замещенного другой близостью, еще не знает. Он не видит, как много в нем стало другого. А ты вдруг понимаешь, что общаешься уже не с ним, не с тем, кого ты любишь, а с чужим, кто его заполнил.
Мы покружили по центру и поехали в огромный молл за МКАДом, где было всё. Лелька припарковалась. Мы направились к огромному зданию. Лелька теперь была в красном лифчике, серебряных шортах и меховушке цвета фуксии. И кроссовки со стразами. И пальцы в перстнях. Вызывающие авторские перстни – другие на сцене скромнее. Хотя мне нравилась эта яркость. Я понимаю людей, которые делают из одежды шоу. Это их способ говорить с миром. Они говорят: "Вот я. Посмотрите! Я хочу жить в этой сказке".
Около витрины с ювелиркой, Лелька остановилась.
– Хочу вот это кольцо! – сказала Лелька тоскующим голосом.
– Привет, Лелька! – раздалось за спиной.
Я оглянулась: к Лельке направлялась незнакомка, тоже разодетая, но поскромнее, чем Лелька. Лелька обернулась к ней и широко улыбнулась:
– Привет! Ты че тут делаешь?
– А ты?
Они обе расхохотались, расцеловались. Лелька нас познакомила, даму звали Викой. Они начали бурно обсуждать покупки, деньги, своих младенцев. Оживились, гарцуя друг перед другом деньгами и понтами. Потом мы пошли покупать продукты, я шла чуть позади двух воркующих дам. Лелька хватала товары с полок, роняла их на пол и шла дальше.
Я остановила ее:
– Почему ты так делаешь? Это плохо.
Лелька ответила:
– Они подберут и положат. Не проблема.
– Но ты делаешь это нарочно!
– Ну и что?
– Ты портишь саму себя, Лё!
– Почему? – Лелька наслаждалась своим дешевым всемогуществом.
– Потому что нельзя берега терять. Однажды тебе это аукнется.
– Фигня! Я буду звездой! – сказала Лелька и покатила тележку дальше.
Вика отвалила, а мы пошли встречаться в Евгом и заодно пообедать. Лелька набрала бургеров на меня и на себя, мы выбрали столик и к нам подвалил Евг.
– Сейчас я вернусь, – сказала Лелька и удалилась в дамскую комнату.
Евг посмотрел на меня со значением и внезапно сказал:
– Я Лельку никогда не брошу. У нее нос идеальный. Такой нос – лучший нос в мире.
– Да, – сказала я. – Нос у нее идеальный.
И пощупала свой широковатый шнобак.
Глава 5. Высокие отношения
Евг передал Лельке приличную сумму. Лелька пересчитала и недовольно сказала:
– Здесь только на еду. Но я хочу песню записать. Мне надо на студию звукозаписи.
Евг вздохнул:
– Вообще-то мне непросто деньги даются.
– Так я же и хочу записать альбом и зарабатывать, – возразила Ле.
– А кто с ребенком сидеть будет?
– Во-первых, это не каждый день работа. А во-вторых, нянька. А потом я еще мать подключу. Я не могу просто ничего не делать.
– Я подумаю. Но сейчас я не могу. Фотоаппарат очень дорогой.
– Старушка поиздержалась?
– Да. Поиздержалась, – немного ужесточил голос Евг.
В общем, мы приехали к Лё. Она за что-то отругала няньку. Кажется, на кухне было не очень прибрано. Потом они с Евгом искупали ребенка. Я лежала на диване и думала, что жизнь по сути не имеет никакого смысла. И жить ее было бы ужасно лень, если бы не искусство. Все-таки быть создателем – это большой дар человеку от Бога. Создавать – это очень оправдывает бессмысленность суеты.
Евг распаковал свой новый фотоаппарат. На взгляд он тянул на стоимость машины. Лелька вывалила из шкафа ворох одежд, и мы стали фотографироваться, принимая разные модные позы. Я не очень понимала, какой для меня в этом смысл, но так, за компанию. Интернета тогда не было. Негде было пропиарить свою красоту. Но, возможно, Евг уже знал, что он сделает с нашими фотками.
Потом Евг уехал. После этого домой засобиралась нянька, и Лелька опять прокатилась по ней катком. Хлопнула дверь, нянька ушла, я переоделась в свою одежду.
– А чего ты на нее орешь? – спросила я Лельку, когда все затихло. – Мне кажется, ты придираешься к ней.
– Придираюсь, – согласилась Лелька. – Но меня прет. Я круто себя чувствую.
– А что в этом крутого? Ты недостаточно уверенна в своем качестве?
– Я должна привыкнуть к тому, что я крутая.
– Не хочешь сначала-таки закрутеть, а потом уж? – спросила я. – Мне кажется, что сначала надо стать, а потом уж.
– Ну, нет. Как ты себя чувствуешь, так и получится все.
Я поняла, что бесполезно Лельку в чем-то убеждать и переключилась на Евга.
