– Прекрасно, Охим, прекрасно! Он гнался за тобой?
Вольноотпущенник отрицательно помотал головой.
– Я говорил тебе – он тугодум. Поди не сообразил, что письмо ему послал не Клавдий, – юноша захихикал и стал похож на хорька. – А теперь мы богаты, и первым делом я намерен переехать из этой дыры в приличное жилище. Снимем дом или большой ценакул на втором этаже. Там четыре комнаты, балкон, отдельная кухня. Только ванной нет, зато общественная баня рядом.
Охим что-то промычал в перерывах между судорожными вдохами. Хозяин понял его по-своему:
– Да-да, я мастерски провернул дельце! Какая удача, что мне довелось засидеться допоздна у Тита Вария – вернись я раньше, не застал бы пожар и этого извращенца. Знаешь, кто мы, Охим?
– Шантажисты? – предположил тот, утирая вспотевший лоб.
– Дурак, – поморщился юноша. – Мы стражи и лекари нашего развращенного общества! Находим гнойник, вскрываем его и – бац! – организм выздоравливает. Благодаря нам Манилий больше не посмеет устраивать поджоги.
Вольноотпущенник скорчил скептическую гримасу и возразил:
– Я не был бы так уверен, господин мой. Все прошло слишком уж гладко: я просто подобрал брошенный кошель и убежал. Даже полнейший глупец захотел бы выяснить, кто явится за деньгами, но Манилия я не заметил. А если он не так туп, как тебе показалось, и понял, что мы живем неподалеку? Выход из кожевенной лавки ведет прямиком к нашей инсуле, другие дорожки и переулки вечно чем-нибудь забиты. Ему ничего не стоило просчитать, куда я подевался.
– Не говори чепухи, – отмахнулся хозяин. – Почему же тогда он не ломится в нашу дверь?
– Потому что он сам затеял что-то против тебя. Ну подумай, станет ли Цезарь держать при себе какого-нибудь безмозглого болвана да еще прочить его в квесторы?
Но юноша уже не слушал: он рассыпал по столу монеты и теперь жадно перебирал их, любовно обводя пальцем чеканных Диоскуров. Мечты унесли его далеко за пределы убогой квартирки на четвертом этаже: он уже представлял себя народным трибуном, выступающем в белой тоге перед завороженной публикой. Да что там горожане – сами сенаторы станут восторженно приветствовать его. «Это же Гай Фуфий», – будут они шептать друг другу, завидев его на форуме. Он потребует отменить закон о продаже имущества должников, и больше никто не испытает таких страданий, какие выпали на его долю.
– Сто тысяч сестерциев – хорошо, но мало, – пробормотал он вслух. – Говорят, Цезарь вручил столько же Марку Антонию, было бы славно прибрать их к рукам.
Вольноотпущенник, успевший удобно устроиться на своем коврике под окном, вскочил, словно пес, потревоженный резким звуком.
– Марк Антоний?! – вскричал он. – Да ведь у него сотни зловещих прозвищ, и Немейский лев – самое безобидное из них! Он поймает нас и вздернет на дереве, не утруждая себя судебными жалобами!
– Не впадай в меланхолию, лучше думай, что у нас на него есть, – раздраженно бросил Гай Фуфий.
У него руки зачесались взять палку, подпирающую расшатавшийся стул, и отходить наглого слугу по спине, но он не мог себе этого позволить. Охим был последним напоминанием о прежней обеспеченной жизни и единственным источником дохода. Фуфии разорились по вине главы семьи, решившего сменить гончарное дело на работорговлю, и бесславно разорившегося. Большой дом и лавки продали в уплату долгов, старший сын забрал остатки, а младшему достался грамотный раб грек. Гай Фуфий сделал его свободным человеком, но с оговоркой, что тот обязан расплатиться. Охим, не лишенный коммерческой жилки, открыл булочную рядом с винным погребком и зарабатывал ровно столько, сколько нужно, чтобы снимать жилье и нормально питаться.
– Ничего нам о нем неизвестно, – тут же ответил вольноотпущенник.
– А как же его роман с Фульвией?
– Боюсь, Клодий куда больше дорожит дружбой с Антонием, нежели браком с Фульвией, – хмыкнул Охим. – И прекрасно знает об их отношениях.
– Жаль… – протянул хозяин. – Подай-ка мне набор для письма – извещу дядюшку, что у меня есть деньги на предстоящие выборы квесторов.
***
«Гаю Фуфию желает здравствовать Квинт Аттик. Рим, апрельские календы, год консульства Кальвина и Мессалы.
Дорогой племянник! Ты пишешь какую-то нелепицу о желании принять участие в выборах и о законах, которые тебе не нравятся, в то время, как твоя жизнь подвергается опасности. Легат Манилий уже известил консулов, что ты виновник нашумевших поджогов, он получил приказ схватить тебя и доставить в тюрьму. Еще он утверждает, что ты украл его деньги. Как достойный гражданин республики я обязан призвать тебя сдаться и покаяться, но как любящий дядя говорю: возьми свитки, что я прислал, отправляйся в Остию и садись на корабль до Александрии – он отходит после полудня через три дня. Оттуда добирайся в Арсиною, найди вдову торговца тканями по имени Лидия. Вручи ей книги, откажись от платы за них и передай от меня привет. Она с радостью примет тебя в своем доме. Постарайся с ней поладить. И не возвращайся в Рим, пока я не скажу. Надеюсь, однажды мы встретимся снова».
Гай Фуфий дважды перечитал написанное и не понял ни слова. Его руки предательски задрожали, он швырнул папирус Охиму и приказал декламировать вслух, но смысла все равно не уловил.
– Станет ли господин отвечать? – вежливо осведомился раб Аттика.
– Нет, – ответил за хозяина Охим и принялся лихорадочно собирать вещи в дорожные узлы. – Давай сюда свитки и можешь идти.
Гай Фуфий в оцепенении прошагал к кровати, уселся на нее и растерянно спросил:
– Что происходит? Дядя спятил?
– Нет, – пропыхтел Охим, скатывая толстое одеяло. – Манилий тебя переиграл.
– Но ведь это он виноват! Он, а не я! – закричал Гай Фуфий, колотя кулаками по матрасу.
– Он первым предъявил обвинение, следовательно, ему и поверят. Доказательств обратного у нас нет, а деньги мы действительно украли. Ты сам сообщил дяде, что у тебя чудесным образом появились сто тысяч сестерциев. Даже он не станет на твою сторону в суде.
– А если мы их вернем?
– Поздно! Раз Манилий не соврал о деньгах, у людей не будет сомнений, что и насчет поджогов он не ошибся. Не сиди, как пень, собирайся, если жить охота! Я достану лошадей, а ты позаботься о еде на дорогу. Да книги не забудь, без них богатая вдова и на порог нас не пустит.
***
Путь до Остии был поистине ужасным: они ехали день и ночь, Охиму казалось, что его филейная часть превратилась в сплошной мозоль, а Гай Фуфий ныл и ныл. Бросить бы его и улизнуть в одиночку, но если так поступить, римские власти вернут ему статус раба, и придется скрываться всю оставшуюся жизнь.
Говорил же он этому недоумку: нельзя назначать место, куда жертва должна принести деньги за молчание, так близко от дома. Следовало выбрать рынок на форуме или двор в общественных банях или цирк, где всегда много публики. Но хозяин опасался, что Охим растеряется на незнакомой улице, и Манилий его поймает.
– Долго еще ехать? – подал голос Фуфий.
– Уже приехали, видишь маяк?
– Угу.
– Вот нам как раз туда. Главное, не опоздать на корабль.
У городских ворот стражник потребовал спешиться, и путникам ничего не оставалось, как вверить лошадей его попечению. От волнения и необходимости поторапливаться Охим даже толком не разглядел главный порт республики: вроде, те же дома, что и в Риме, только дороги пошире, но и это вызывает сомнение, потому что они забиты людьми. А по реке нескончаемым потоком тянутся лодки, гружёные товарами и военным снаряжением.
– Хелек халаку алп элиппу! – крикнул толстый сириец своему товарищу, отпихивая Гая Фуфия и тыча пальцем в сторону гавани.
– Эй, любезный, я римский гражданин и не позволю… – возмутился юноша, но вольноотпущенник дернул его за руку.
– Он говорит, что корабль отходит! Бежим!
Работая локтями, Охим расчищал себе путь, и ему казалось, что он никогда не доберется до заветной пристани. Тяжелое торговое судно медленно отплывало, ворочая длинными веслами. Еще есть надежда!
Бежать неожиданно стало легче: толпа бросилась врассыпную, как куры, заметившие в небе коршуна. Не успел вольноотпущенник обрадоваться, как зычный голос за спиной заставил его похолодеть от ужаса.
– Расступись! Именем сената и римского народа!
Охим в панике оглянулся и увидел конный отряд во главе с Манилием. Раскрасневшееся лицо легата исказилось злобой, в огромном кулаке сверкала рукоять многохвостой плети со свинцовыми шариками. Он ударил лошадь пятками, и она, всхрапнув, стрелой полетела вперед.
– Боги, боги, боги, – лепетал Гай Фуфий, двигаясь какими-то причудливыми зигзагами, точно потерял направление. – Защити меня, Юпитер, и я клянусь принести тебе в жертву самого толстого быка.
Охим скрипнул зубами от злости. Паршивец затеял авантюру с шантажом, привел их к такому ужасному итогу, а теперь совершенно раскис и причитает вместо того, чтоб думать о спасении. Толпа теперь походила на плотный частокол, обступивший пристань полукругом: если броситься в ее гущу, народ поспешит схватить беглецов и выдать легату. А рядом только море…
Манилий, тем временем, вскинул короткую пику, отвел руку назад и прицелился. До Охима вдруг дошло, что их не собираются ловить и арестовывать: Квинт Аттик близкий друг Цицерона и вполне может упросить его представлять интересы племянника в суде, а это опасно. От Гая Фуфия выгоднее избавиться прямо сейчас, чтоб он не сболтнул лишнего. Разумеется, его вольноотпущенника ждет та же участь.
– Прыгай в воду! – крикнул хозяину Охим, но тот застыл с разинутым ртом и не отрывал глаз от нацеленной на него пики.
Охим схватил его за плащ, зажмурился и нырнул с высокой каменной пристани прямо в соленые волны. Море оглушило его и больно ударило по ногам. Он почувствовал, как наконечник копья легонько царапнул плечо, и внезапно вспомнил всю свою жизнь: старого хозяина, любившего книги, запах свежеиспеченных булочек, танцы и обеды во время Сатурналий, когда рабы сидели рядом с господами и весело хохотали, словно их ничто не разделяло. Оказалось, что и в тяжелой судьбе невольника, которую Охим вечно проклинал, были моменты счастья. И Тирренское море скоро отнимет их у него.
[1]«Ежедневные события» – древнеримский прототип газеты в виде табличек, выставленных в публичных местах
Глава 2. Вихрь начинается
Взошло солнце, и его лучи хлынули розоватым светом на пустые поля, тоскующие в ожидании разлива Нила, пышные сады и ровную, широкую дорогу. Последняя пользовалась большой популярностью и у торговцев, и у чиновников, и у путешествующих по личным делам, ибо вела к главному городу нома – Арсиное. Однако сегодня по ней брели только двое – худощавый господин с длинным носом, восседающий на одногорбом верблюде, и пожилой вольноотпущенник, шагающий рядом.
– Далеко еще до города, Охим? – капризно вопросил господин, неловко покачиваясь на округлой спине дромедара.
Старик задрал голову, прикрыв ладонью глаза, и проворчал:
– Тебе-то сверху, небось, виднее.
Хозяин поджал губы и уже собрался напомнить вольноотпущеннику о недопустимости такого обращения с потомком почтенного рода римских плебеев, но потом вспомнил, что кроме старика у него никого не осталось. Волею судеб они очутились в чужой стране без гроша в кармане (последние деньги ушли на покупку верблюда), а в дорожном узелке одиноко перекатывался малюсенький кусочек черствого сыра.
– Посмотри-ка, Охим, какая богатая земля у египтян! – сменил тему господин. – Тут все растет, что только можно представить! И виноград, и финики, и гранат, и яблоки и даже греческие оливки. Прискорбно, что такое богатство принадлежит разнеженным и бестолковым эллинам да необразованным краснокожим египтянам. Но однажды Рим завладеет всем, попомни мои слова, или я не Гай Фуфий.
– Чтоб твой Рим подавился, – процедил сквозь зубы старик, понизив голос так, что его расслышал только верблюд. – И ты вместе с ним.
– Загляни в путеводитель, долго ли еще ехать? – не успокаивался Гай Фуфий. – Нет, ну подумай, они и путеводители завели, как будто в их стране есть, на что посмотреть! Другое дело Греция – там и храмы, и древности.
– Много ты понимаешь, болван, – прошипел Охим, а вслух сказал. – Мы в одном стадии от вилл. Еще чуточку пройдем по южной дороге, и как раз попадем во владения Лидии.
– Нет, сначала заглянем в город.
– Но зачем? – удивился старик. – Ведь твой дядюшка отправил нас с поручением к вдове владельца ткацких мануфактур.
– Это подождет. Надо все про нее выяснить: кто она и чем живет, слухи, сплетни, проблемы с торговцами, ссоры с соседями.
– Для чего? – взревел вольноотпущенник. – Тебе мало досталось от Манилия? Он чуть не утопил нас, как котят! Просто счастье, что моряки выловили и оставили на своем корабле. Боги, да у меня по сей день ноет раненое плечо! А ты хочешь затеять здесь то же, что в Риме?
– Доверься мне, – Гай Фуфий самодовольно стукнул себя в грудь сухоньким кулаком. – Мы вернемся домой с деньгами и влиянием.
– Ага, – буркнул Охим. – Или нас похоронят где-нибудь в жирной египетской земле, которая тебе так приглянулась.
***
– …мала …ернемся …ас …етит …уря!
– Что? – Ксантия с трудом удерживала поводья перепуганного ферганского скакуна и старалась перекричать свистящий ветер, поднявший миллиарды песчинок.
Глафира догнала ее, повисла на плече и заорала прямо в ухо:
– Не думала, что когда мы вернемся домой, нас встретит буря!
Да уж, великая неожиданность: каждый год с месяца дистрос по месяц ксандикос египетские города атакуют песчаные вихри, периодически давая о себе знать и в даисиос. Вот и сейчас над Арсиноей висит рыжеватое подвижное облако, сквозь которое почти ничего не видно. Люди оказываются запертыми в своих домах: путешествовать опасно – можно забрести невесть куда, песок забивается в рот, нос и глаза, а монотонный свист буквально сводит с ума. Ветер достигает скорости, сбивающей с ног не только несчастных путников, но и крупных животных, иногда по улицам пролетают обломанные ветви деревьев, посуда и мусор.
Подруги брели вдоль частных вилл, пытаясь найти дом, принадлежащей бабушке Глафиры. Ксантию не радовала перспектива встречи с Лидией, выставившей вон собственную внучку из-за какой-то ерунды, суть которой девушка до сих пор не поняла. То ли Глафира пригласила на обед людей, не понравившихся старухе, то ли сама пришла в гости к кому-то, кто не пользовался в городе особенным уважением.
А вдруг Лидия их прогонит? Придется искать укрытие на несколько дней, но где? Если соседи не пустят их к себе, останется только улечься на землю, укрыться одеялами и ждать улучшения погоды, но и это не гарантирует спасения.
– Аристофан уперся! – голос Глафиры звучал испуганно.
– Дай ему морковку и погладь. Он наш единственный шанс – животные помнят дорогу, особенно если находятся неподалеку от дома. Сами мы ничего не разглядим.
Черный ослик словно сообразив, чего от него требуют, перестал упрямиться, навострил длинные уши и уверенно зашагал вперед. «Вот ведь наглец, – подумала Ксантия, невольно улыбаясь. Она любила животных, но четко давала им понять, кто главный. Ее коню Берзу и в голову бы не пришло сопротивляться командам. Отношения Глафиры и Аристофана, наоборот, состояли из бесконечных уговоров, препирательств и саботажа со стороны осла. Он редко позволял навьючивать на себя узлы и отказывался везти хозяйку на собственной спине. Чаще всего Глафира шла пешком, перекинув тяжелую сумку через плечо, да еще умоляла любимца ускориться и оставить в покое приглянувшиеся одуванчики.
Аристофан снова замер у резных деревянных ворот.
– Кажется, он ошибся, – громко сказала Глафира, стараясь перекричать ветер. – Это не наши ворота.
Ослик презрительно фыркнул и стукнул лбом в створку.
– Кто там? – спросил удивленный голос из домика привратника.
– Это Глафира.
– Этеллу! – теперь в голосе звучал невероятный восторг. – Боги милостивые! Ты вернулась!
– Энлиль! – девушка тоже обрадовалась. – Какое счастье, что ты здесь!
Ксантия нетерпеливо прервала обмен любезностями:
– Открой ворота и доложи Лидии, что мы пришли.
– Сию минуту!
Скрипнула дверь, послышался приглушенный топот удаляющихся шагов.
– Надеюсь, он поторопится, – проворчала Ксантия. – Еще немного, и мы превратимся в четыре песчаных бархана.
– Ты совершенно напрасно так грубо с ним говорила, – слегка обиженно ответила Глафира. – Он очень славный и умный. Мы дружили в детстве.
– Почему он называет тебя «этеллу»?
– Не знаю, так повелось издавна. Кажется, на аккадском это значит «госпожа».
– На аккадском это значит «господин», «герой» и «повелитель». Немного странно, правда? Твою бабушку он зовет госпожой по-гречески.
Глафира пожала плечами, и Ксантия умолкла. Конечно, подруга права: она зря прицепилась к рабу. Завывающий ветер и набивающийся в глаза песок кого угодно сделают агрессивным. Но где же Энлиль, разорви его Цербер?
Ворота распахнулись. Симпатичный юноша лет восемнадцати изо всех сил пытался удержать их, но безумный поток воздуха рванул створки из его рук. Глафира с радостным возгласом бросилась вперед, чтобы обнять Энлиля, но он упал перед ней на колени и склонил голову. Девушка смущенно отступила.
