Страница 3 из 12
На секунду показалось, что помещица ударит свою крестницу. Но, похоже, опомнилась.
- Ступай, заступница, - с раздражением бросила той. - И без тебя разберёмся.
Варя ушла, беспомощно оглядываясь на Агашу. Но и у Глафиры Никитичны пыл поугас.
- Пошла прочь, паскуда.
Девушке дважды не пришлось повторять.
Глафира Никитична тяжело опустилась в кресло.
Столько лет уже смотрит она на своего соседа и не понимает, чего он ждёт.
Овдовела она много лет назад. И все эти годы Афанасий частый гость, преданный друг, интересный собеседник, советник во всех делах. И только-то? А она ведь не молодеет. И с каждым годом всё тяжелее смотреть на себя в зеркало. Столько лет потеряли, а могли бы жить и жить. Два поместья кабы объединить, вот сила была бы. Но он, похоже, не понимал своего счастья.
А эти девки бесстыжие так и вертятся, зубы скалят, завлекают. Молодые, свежие. Где тут мужику устоять?
Глафира Никитична в бессилии замычала сквозь сжатые губы.
Кажется, вот только что и она была прекрасной юной девушкой. Потом женой. И добрый приятель её мужа, молодой помещик Афанасий, оказывал ей знаки внимания. И она их со смехом принимала, насколько может принимать ухаживания молодого человека замужняя дама, не уронив себя в глазах общества.
И немного знаков внимания принимала втайне от глаз общества. И особенно от глаз собственного мужа.
А когда стала вдовой, отгоревала положенный срок и стала ждать предложения руки и сердца. Вот до сих пор и ждёт.
Эх, кабы вернуть ей годков двадцать назад.
6
Из открытого окна тянуло прохладой. Может, и не следовало находиться у него так долго, но Варя никак не могла побороть сковавшее её оцепенение. Так и сидела, кутаясь в тёплую шаль, слушала трели соловья и глядела в залитый лунным светом сад.
Такая ночь сказочная. Узкие извилистые дорожки едва угадывались в ночном полумраке, и Варе казалось, что теперь по ним должны бродить другие существа. Днём туда-сюда бегают она, Глафира Никитична, многочисленная дворня, садовник со своими инструментами. А сейчас время для других созданий. И под сладкозвучные песни соловья представлялось Варе, что вот-вот покажется стройная фигура русалки в длинной белой рубахе и с распущенными зелёными волосами.
Девушка задумалась, куда бы та могла направляться? Искать своего милого, конечно. Злые люди их разлучили, потеряли они друг друга, вот и ищет...
Издалека послышался чей-то вопль и залаяли собаки, нарушая очарование. Варя очнулась. Встала, закрыла окно. Но не поспешила лечь. Есть ещё дело.
Конюх Андрей. Сидит сейчас возле свинарника наказанный. Руки и ноги в деревянной колоде крепко закованы. Рядом приставлен сторож, чтобы никто не посмел тайком воды принести.
Но Варя видела, как поздно вечером сторожа сменились. И теперь караулит дед Перепёлка. А дед этот добрый знакомец Вари. Вот она и решила дождаться ночи и сходить к конюху, отнести воды и хлеба кусок.
Теперь уже пора.
На всякий случай тихонько, не зажигая свечу, прошла к комнате Глафиры Никитичны. Луна чуть освещала помещичий дом и изнутри, щедро вливаясь своими голубоватыми лучами в окна. Всё тихо. Девка Марфушка спит на полу под дверью на случай, если понадобится хозяйке. Лучшего времени не будет.
Варя вышла в сад. Оглянулась на своё окно. Теперь там пусто. Усмехнулась. Вместо русалки идёт по садовой ночной дорожке она. И не суженого ищет, а бутыль воды и хлеб несёт несчастному.
- Стой, хтой-та? - послышался чуть дребезжащий голос Перепёлки.
- Это я, дед, не шуми.
- Варвара Сергеевна, никак?
- Да.
- Да что ж вы в потёмках-то? Ай огонь какой зажечь?
- Не надо.
- А то и верно. Луна какая! Всё видать и без огня.
Варя подошла к пленнику. Руки-ноги закованы, голова опущена на грудь. Длинные прямые волосы скрывают лицо.
- Эй! Андрей! - позвала Варя.
Тот поднял голову, посмотрел на девушку и вновь опустил беспомощно и безнадёжно.
- Ну чаво ты? Чаво ты? - засуетился дед. - Ну наказали, бывает. Сейчас водички попьёшь - полегчает.
Но Андрей больше не захотел смотреть на Варю.
Девушка растерялась.
- Дед, возьми. Дашь ему, - протянула она свои подношения старику.
- Дам. Идите, Варвара Сергеевна, не беспокойтесь. Дам. А вы идите, а то простудитесь, - повторял дед чуть суетливо.
Варя повернула назад к дому.
- Ну чаво ты? - с досадой обратился Перепёлка к Андрею. - Барышня пришли к нему, а он видите ли нос воротит.
- Вот именно, что «барышня». Не надо мне их барских подачек.
- Ишь ты какой! Не надо подачек! Вот за твою гордость, Андрюха, и попадает тебе без конца. А надо быть проще. Где промолчать, а где хозяйке лучше на глаза не попадаться. А ты всё с норовом, да с нахальством. И барышню напрасно обидел. Хорошая она.
- Может, сейчас и хорошая, а вот станет хозяйкой над нами, сама за плеть возьмётся, да по нашим спинам пройдётся с удовольствием.
- Ну ты тоже под одну гребёнку всех не стриги. Разные люди есть и среди них, и среди нас, крестьян. А у неё, коли хочешь знать, жизнь тоже не сахар.
- Прям, не сахар.
- А вот испей водицы, да хлебушек пожуй, а я тебе расскажу.
7
- Я-то у её родителей много лет служил. Может, лет тридцать. Как теперь посчитать? Да, считай, что долго. Хорошие люди были, хоть и баре. Не кривись! Хорошие! Правда, не шибко богатые. Я да Агаша у них служили. Та, что теперича в горничных у Глафиры Никитичны. Не-е, было еще немного людей, но тех продали после смерти хозяев в разные места. Теперь, можа, и не увидимся никогда. А хозяев тогда, Вариных родителей получается, одного за другой горячка унесла. А Варвара Сергеевна училась как раз. В пансионе для благородных. Да... Шибко убивалась она. Сиротой осталась. А я вот что замечаю, коли родители добрые, так и дети хорошие выходят. А, коли дети непутёвые - смотри на родителей - тама непутёвость начинается.
- Неужто всегда?
- Не, не всегда. Но часто.
- Дай ещё попить.
- На, пей. Да и хлеб кусай. Прям из моих рук. Силы тебе тоже терять не надо. Барыня, може, завтра отойдёт, отпустит.
- А зачем мне силы? На барыню работать?
- Не знаю. Но коли дадена сила, значит напрасно её расходовать не след.
Андрей помолчал. Дед Перепёлка немного погодя продолжил делиться воспоминаниями.
- Ну значит, определили Варю, то бишь Варвару Сергеевну, к нашей помещице. Та ей крёстная, кажись. Нас с Агашей тоже направили сюда. Да-а-а, вот когда поняли мы по чём фунт лиха. Я-то что? Я старый уже, у меня хошь завтра жизнь отбирай - пожил уже. Даж не пикну, пойду дале.
- Куда это ты дале пойдёшь, если у тебя жизнь отнимут?
- Небось Господь куда-нибудь направит.
- Ну-ну.
- А вот вас, молодых, жалко. Варвара Сергеевна вроде в барских хоромах, а смотрю и думаю, что жизнь её тяжелее будет, нежели у крестьянки крепостной. Та хоть придёт домой с барщины и, вроде, свободна. А Варе нет свободы ни днём, ни ночью.
- Чем же её, интересно, закабалили?
- Невжель не понимаешь?
- Да понимаю... Это я так. Из упрямства больше.
- Во-во. Не приведи Господь у таких благодетелей быть в нахлебниках.
Андрей задумался. Дед тоже помолчал, потом про Агашу вспомнил.
- А на бедную Агашу иной раз страшно глянуть. Барыня на неё совсем зверем кидается. Давеча ей волосья ни за что выдрала. Так и норовит девку обидеть.
- Известно за что.
- Известно. Не родись красивой, как говорится.
Дед Перепёлка устал стоять, нашёл в свинарнике ведро, перевернул его вверх дном, сел около Андрея.
- Сейчас мы с тобой моим хлеб-солью пообедаем, - полез за пазуху.
- Да сам ешь, - засмущался Андрей.
- Чего это я сам буду есть? Или я ненасытная утроба? Только знаешь что? - дед отложил свою снедь, - думаю, тебе, пока ночь и никого нет, надо по нужде сходить.
- Да не мешало бы, только вот руки-ноги заняты.
- Ничего, зато у меня свободны.
8
Отца своего Ерина не знала. Не было у неё отца.
Когда девочка достаточно подросла, чтобы понять, отчего так бывает, вздохнула и стала жить дальше, у матери не спрашивала.
Подолгу вглядывалась в черты своего лица, пытаясь найти ответы в зеркале. И зеркало ей льстило. Навевало самые романтические мысли.
Тонкие чёрные брови, лицом чуть смугла. Карие, почти чёрные, живые глаза, опушённые густыми длинными ресницами. Прямой, чуть с горбинкой, нос.
Ничуть на мать не похожа. И хоть мать уже стара, почти тридцать лет уже, но трудно представить, что даже в молодости её тусклые волосы были чёрными и шелковистыми, а тонкие бесцветные губы алыми и пухлыми. Нет, она точно не в мать.
Значит, в отца. И тут уж её воображение уносилось далеко из тёмной тесной горенки, которую она делила с двоюродной сестрой.
Не может быть, чтобы такой стройный стан и горделивую осанку передал ей кто-то из деревенских мужиков. Нет. В душе цвела уверенность, что значительно выше. Неизвестно, до каких бы высот унеслась Ерина на крыльях тщеславия, если бы не сказанная в сердцах бабушкой фраза.
Как-то шли они с вдвоём из леса, тащили на спинах по вязанке хвороста, а навстречу скакал на рыжем коне конюх Андрей. Тут бабушка и уловила слишком пристальный взгляд своей внучки на всадника, покачала головой:
- Цыганская кровь.
Вот так и обрезала старушка крылья у Ерининых грёз.
Тогда она не отстала от бабушки, выпытала всё, что от неё скрывали, как говорится, раз начала, так рассказывай до конца.
Но бабушка сама толком ничего не знала.
Ушёл очередной цыганский табор в небо. Или куда они обычно уходят? А у молоденькой Фёклы живот стал расти не по часам, конечно, но неотвратимо. Стала допытываться у дочери, та и призналась, что цыган один понравился, Михаилом звать. Вот и всё. Больше того Михаила никто и не видел. Но что он из себя представляет, можно догадаться, глядя на Ерину. Видный, судя по всему, был мужик.
А Фёкла осталась без мужа. Она и так была не весть какой красавицей, от желающих в жёны взять не шибко отбивались, а с дитёнком на руках вообще не осталось надежды.
Старики-родители не сильно упрекали непутёвую дочь. Что теперь делать? Не убивать же? А Ерина росла-подрастала.
Соседушки иной раз не прочь были окатить её грязью. На Фёкле наловчились. Та безответная, голову опустит и терпит, вот и Ерину, следом за матерью, окатывали, бывало. Но как-то к ней ничего не прилипало, уж больно девка статная и гордая вышла. Соседушки и замолчали. Что было, то прошло. Своих забот хватало. Да и не по себе соседушкам иной раз становилось, когда чёрные глаза из-под таких же тёмных бровей исподлобья глядели не мигая, тут уж лучше промолчать лишний раз. Всяк знает, что такие глаза дурные. Не хватало ещё новых проблем на свои головы.
«Змеища» - решили соседушки, глядя на неласковую девку. Казалось, что та сызмальства яд копила, а когда подросла, совсем старались обойти стороной. «Накопила» - таково было всеобщее деревенское мнение. Того и гляди брызнет на кого-нибудь.
Цыганские таборы время от времени останавливались на дальних лугах. И народ днём и ночью к ним шёл. Днём, чтобы купить или обменять товар, поглазеть на артистов, ночью, чтобы послушать цыганские песни, погадать на суженого. Но Ерине туда дорога была закрыта. Мать боялась, что исчезнет однажды на рассвете вместе с табором, как исчез когда-то Михаил, ищи потом ветра в поле. Поэтому, как только на берегу Русы раскидывались шатры, разжигались костры, Ерину от дома ни на шаг не отпускали. Следили и дед, и бабушка. Фёкла все время была на барщине, где уж ей следить?
И страшно интересно становилось Ерине, что за народ такой загадочный, чья кровь течёт и в её жилах.
Когда чуть подросла, всё же не уследили, вырвалась с сестрицей Дуняшей.
9 Пять лет назад
- Давай, Дуняша, чего ты копаешься? - Ерина досадливо ворчала на неповоротливую сестрицу.
Та с трудом протискивалась в окно, выходящее в небольшой садик. Так себе садик, две чахлые яблони и разросшаяся широко груша, которая каждый август щедро дарила мелкие дикие плоды. Зелёными их есть невозможно, но когда полежат, становятся мягкими и сладкими. Бабушка их насушит вволю, девки и грызут зимой с удовольствием. Грызёт и трёхлетний Ванятка, брат Дуняши.
- Вот ты какая, Ерина, нетерпеливая, - пыхтела Дуняша и перепуганно оглядывалась назад в горницу, как бы кто к ним не зашёл. Не должны бы, спать все полегли в избе.
