Читать «Сказки Черного рынка. Мясной отдел» — Анна Хешвайн онлайн
Страница 3 из 4
Кладбище-то было на все село одно и, можно сказать без преуменьшения, живое. Оно росло ежедневно, заселяя в свои владения одного, а то и двух жильцов зараз. Многими легендами овеян был погост, говорили и о блуждающих мертвецах, и о безумных черных колдунах, что ночевали в чужих гробах, да о призраках, конечно же. Но не это всех пугало, ведь что мертвецы да неупокоенные духи? Все сказки это, так считали. Кто уж действительно страху наводил, так местный смотритель кладбища. Точнее, смотрительница. Старая карга, что пережила абсолютно всех в селе.
– Не помру, вечно здесь буду, – нарочито скрипящим голосом проговорила Анка, лишь смутно угадывая застывшие лица своих подружек в непроглядной темноте. – Не быть мне похороненной на этом кладбище, потому что я и так на нем живу.
Девушки прыснули над удавшейся пародией. Воодушевленная, Анка продолжала:
– Помогают старухе гробовщики-могильщики – шестеро мужичков, что, как говорят, сыновья ее.
– От кого уж она их родила? – прервала одна из слушательниц и тут же хихикнула: – От покойника?
– Да нет, от вороньего вожака, чья стая тут кружит постоянно! – насмешливо ответила другая.
– Да от статуи, что воздвигли почившему градоначальнику! Я видела, те гробовщики все равно что уродливые камни – здоровые, неповоротливые.
– А может, от лярв, что мертвой энергией питаются?
– Да не неси чепухи! Нет никаких лярв!
– А все остальное, стало быть, по вашему мнению, есть!?
– Да помолчите! – огрызнулась Анка, поежившись от странного ветерка, забравшегося за воротник. – Сейчас все расскажу, только слушайте.
Загалдели вдали потревоженные грачи, вторили лаем бездомные собаки, что армией слонялись по поселку и держали в страхе местный люд своим оборванистым видом. Тишина воцарилась, но Анка не спешила продолжать. Вслушивалась все, вглядывалась в темноту.
Белыми призраками высились над землей статуи – ангелы для усопших, оберегающие последнее пристанище. Между ними темнели кресты, а где не было крестов, там качались острые ветви облепихи. Анке казалось, что за ней наблюдают. Кто-то из-за креста, из-за крыла каменного ангела, средь облепиховых ветвей.
Подруги выразили нетерпение. Затянувшееся молчание пугало больше, чем самые жуткие слова.
– Старуха та некогда молодухой была. Красивой, завидной. И звали ее иначе – госпожа Альдона. Встретила она прекрасного юношу, да вступила с ним в союз. Но горе случилось, погиб ее муж, да детей оставить ей не успел. На этом-то кладбище его и похоронили. Не смогла она с горем справиться, не смогла отпустить его в последний путь, потому и стала дни и ночи напролет рядом с его могилой проводить. Так и вышло, что сначала стала она смотрительницей одной могилы, потом еще одной соседней, а затем и вовсе стала она смотрительницей всего кладбища. Была сначала молодухой, а после и старухой стала.
– Ну и что такого? – фыркнула одна из подружек. – Что тут жуткого? Все мы однажды старухами станем.
– А вот что, – пылко прошептала Анка. – Не просто так Альдона денно и нощно высиживала, словно ждала чего-то. Горе велико было, но да любое со временем забывается. Да и красивой она была, уж пристроилась бы в жизни. Держало ее кое-что, и не горе. Минуло как сорок дней, а стал вставать из могилы покойник, тот самый муж ее. Потому и не уходила она, потому как не отпускал он ее. Но и не совсем он это был, а некто другой, бледный, грубый, злой. Восстал он, прильнул к своей супружнице, да сквозь комья земли, забившие горло, пожаловался ей, что нет ему покоя, потому что не выполнил он свой мужнин зарок. Не оставил детей, а значит, не видать ему покоя.
Подружки с вытянутыми лицами глядели на Анку, а та воодушевленно продолжала:
– Уродилось пятеро мальчишек у Альдоны и ее мертвого супруга. Здоровые, грубые, молчаливые, как их отец – ведь тому вовек было не отплеваться от земли, забившей горло. Выполнив зарок, упокоился муж. Альдона не стала уходить, потому как сочла, что где ее муж, там и дом ее. Где родились дети, там и дом ее. Так и стала она до седых волос жить здесь. Но и это не самое главное в моей истории. Моя бабушка, а уж она знавала Альдону лично, говорила, что могильщики эти не только сыновья смотрительнице, но и самые настоящие нетопыри. Не зря они и в землю зарывают, и гробы колотят. Приносят им покойника, а они сначала с него всю кровь сцеживают. Колотят гробы, устают, крови попьют и с новой силой продолжают. А потом без затруднений облегченное тело в гроб укладывают и несут на плечах до могилки. Не берут они к себе никого чужого, чтобы тайну свою не раскрывать.
Подружки заохали, прикрыли рты, испуганно переглянувшись друг с другом. Вскочила с ветки птица, взвизгнула вдали бродячая собака. Анка снова почувствовала, что кто-то за ней пристально смотрит. Уж не сотни погребенных душ? Уж не каменные ли ангелы? Или мыши, любопытно снующие из норы в нору?
Закончив рассказ, девушка встала. Подруги возмутились, но лишь для того, чтобы не показать своей радости оттого, что могут сейчас же уйти с мрачного кладбища.
– Идемте-ка другой дорогой, – проговорила Анка, зябко ежась от странного ощущения. – Не как пришли. Пройдем вдоль облепиховой аллеи, а там выйдем к боковому выходу.
Подруги закивали. Они глядели в ту сторону, из которой пришли, как сгущалась там клубами ночь, и совершенно не хотели в эти клубы нырять. Девушки всегда собирались в разных местах кладбища, забираясь с каждым разом все дальше и дальше, чтобы подстегнуть острые ощущения. И в эту ночь они забрались небывало далеко, минуя оградки, как лабиринт. От главного входа они удалились прилично, затерявшись среди покойников, а тот выход, который предлагала Анка, был даже ближе, пусть бы и надо пройти через аллею, на которой незваные гости могут оказаться на виду – дорожка там широкая, все пятеро легко пройдут плечом к плечу, да и ягоды облепихи горят яркими оранжевыми огнями даже ночью. Еще ни разу им не доводилось попасться на глаза старухе-смотрительнице и уж тем более ее сыновьям-могильщикам. Какой дурак ночью не спит, а стережет и без того безлюдное кладбище? Но раньше они и не выходили к широким проходам, предпочитая ускользать с запретной территории меж оградок. Все же, девушки решили рискнуть. Слишком уж давящая атмосфера, слишком ярок образ могильщиков-нетопырей перед глазами. Да еще эти бездомные собаки, что то и дело воем заходятся где-то вдали.
Анка пошла вперед, прижимая к шее сползающий с головы платок. Она все убыстряла шаг, попутно оглядываясь. Ей казалось, что она на верном пути.
– Мы уже должны были выйти к аллее! – пискнула одна из подруг, самая юная и самая пугливая.
– Сейчас выйдем, – строго осадила ее Анка.
Она и сама понимала, что идут они слишком долго.
– Ты уверена, что правильно идешь? – зашептала другая девушка.
– Уверена.
Главный ориентир – облепиховые кусты, попадались на глаза то с одной стороны, то с другой. Но росли эти кусты обособленно, никак не рядком, как должно на аллее. Анка начала беспокоиться.
Стылый ночной мороз пробирался по спине, иссушал горло, заставлял слезиться глаза. Анка не сбавляла ходу, неслась вперед едва ли не бегом. Ее подружки молча поспевали за ней, старательно контролируя дыхание.
На миг показалась луна из-за туч, осветив посмертные жилища. Анка огляделась. Она совсем не узнавала этих мест.
– Туда! – махнула рукой и прибавила шага.
В затылок кто-то смотрел. За плечом кто-то дышал. Подружки, что бегут следом? Отчего тогда взгляд так тяжел? Может, злятся, что заплутала?
Тупик. Кончилось кладбище – впереди вьется бурелом. Собака выскочила из ниоткуда и понеслась в никуда. От испуга Анка вскрикнула, оступилась, да повалилась на землю. Земля оказалась очень низко. Следом на нее повалилась одна подружка, затем вторая, а остальным удалось вовремя остановиться. Они сели на коленки, протянули руки. Девушки упали в вырытую могилу.
– Как ты могла не заметить!? – запричитали подружки наперебой.
И правда, как? Пусть темно, но яму ведь можно заметить. Но откуда ей здесь оказаться? Разве они в новой полосе, где хоронят новоприбывших? А может, это для кого-то заранее уготованное место? Кого-то решили поселить рядом с ушедшим уже давно?
Путаясь в юбках, цепляя пальцами неровные осыпающиеся стены, Анка поднялась, расталкивая перепуганных подруг.
– Марта? Дина? – окликнула Анка подружек, которым повезло не свалиться в столь непривлекательное место.
Вот же они сидели на краю, протягивая руки. Куда они делись?
Шесть мужичков сидели вокруг стола. Один тщательно натирал стеклянные бутылки, второй ножи, третий чинил деревянный ящик, остальные сидели, окончив свои дела, да отдыхали. От одного к другому ходила старухе, некогда совершенно точно обладавшая завидной красотой.
– Ну, сколько в этот раз вышло? – скрипела старуха.
– Двадцать литров, – ответил один из шести, тот, что сидел не у дел.
– Чего так мало? – удивилась старуха.
– Худосочные, – пробасил тот, что натирал бутылки.
– Опять пролили мимо? – накинулась на него старуха.
– По пути расплескали.
– Ладно. Завтра отнесете перекупу. Скажите, что кровь первосортная, свеженькая и живая. За живую кровушку больше денег дадут, так что не продешевите. Уже придумали, что скажите, когда этих девиц придут искать?
– Да, матушка Альдона, – ответил тот, что чистил ножи. – Скажем, как есть, что девицы вознамерились уйти боковым выходом, а там напоролись на стаю бродячих собак. Те их искусали, да всю кровь выпустили. Собственно, у бокового выхода их и найдут. Красивеньких, молоденьких.
– А ну как нас расспрашивать станут? За мертвяков никто не спрашивает, а они ведь живыми были.
– Пусть спрашивают. Правду скажу, глазом не моргну. Я ведь их намеренно подслушал. Девчонки правда вознамерились идти к боковому выходу. Все ночь собаки выли. На них собаки и напали. Не скажу только, что перед собаками мы их подловили. Но да за это никто и спрашивать не будет. Значит, не совру. Врать плохо, я знаю.
– Подслушивать тоже плохо, – старуха дала своему сыну затрещину. – Разве такими я вас растила? Отцу стыдно было бы!
– Да ведь если бы не подслушал, то упустили бы их! – обиделся сын. – Стерегли бы их у главного выхода, а они другой дорогой пошли.
– Иди бутыли пакуй, – фыркнула мать семейства. – Живую кровь быстрее надо сбыть, а то испортится. На рассвете пойдешь продавать.
– Да, матушка Альдона.
Все, что хоть однажды было сказано на кладбище – остается на кладбище. Нет никаких секретов там, где тщательно бдит могильщик.
***
То-то мне кажется, что к железистому запаху примешивается облепиховый душок. Пробую на кончик языка и отчетливо чувствую девичий испуг и сладость оранжевых ягод. Решительно, беру!
Довольно ухмыляясь, торговец пакует мне пару бутылок. Мне приходится отойти от двери, чтобы расплатиться и забрать покупку, а когда оборачиваюсь, то понимаю, что оказываюсь в ловушке. Сплошное стекло.
– Как мне пройти сквозь эту стену?! – с отчаянной мольбою восклицаю я.
– Через дверь, – отрезал вурдалак, даже не взглянув в мою сторону. Всю радость продажи с его лица сдуло винными парами.
Спустя несколько томительных секунд отчаяния я замечаю табличку, мною же повешенную. Иду на нее, как на единственный свой ориентир, как на знак свыше, как на свет в конце туннеля. Я выхожу из винной лавки.
Что же, настала пара отправиться за тем, ради чего моя вылазка из дома и была предпринята. Правда в ту же секунду я оказываюсь на распутье. Справа – рыбный отдел, чуть левее птица, а совсем влево мясо. Рыба не мое любимое блюдо, слишком уж много мороки с ее готовкой, но как-то уж слишком маняще сверкает чешуя, приманивая меня своим блеском. Ради любопытства задерживаю дыхание и ныряю вправо.
Я не рассчитываю найти волшебную рыбку, исполняющую заветные желания. Но приглядываюсь к рыбкам, что способны утолить гастрономические потребности.
Вы совершенно точно знаете, как пахнет в рыбных отделах. Этот запах – одна из причин, почему я отдаю предпочтение мясу или птице. Но что заставляет мои слюнные железы работать на полную, так это рыбка копченая. Самодостаточная, но тяжелая закуска. Такое естся лишь по настроению время от времени. Я уже решаю, что побалую себя этим вечером, сменив свои духи на дымок копчения, но останавливаюсь, не доходя до коптильщиков. Кажется, мне придется вернутся в винную лавку к тому мрачному вурдалаку. К рыбе полагается белое вино.
– Два в одном! – приветственно восклицает женщина, всем своим видом напоминающая каракатицу в конфузе – вся в чернильных разводах сомнительного происхождения. – И украшение, и блюдо!
Я оценивающе гляжу на переливы чешуи. Мое мнение: три в одном. Русалочью чешую можно пристроить в качестве интерьерного решения. Один мой товарищ сделал себе занавески. Они, почти как ловец солнца, ловят на себе солнечные лучи, а после причудливо отблескивают на полу.
Правда несмотря на то, что чешуя у русалок в целом крупная, все же в области хвоста она счищается с трудом. Для этого нужен специальный нож. У меня есть такой нож.
– Хвостики мясистые, свежие, – распевается каракатица.
Нет, что у нее с лицом? Это что, новые тенденции в макияже? Особенность пигмента кожи? Я не осуждаю, просто задаюсь вопросом. Так что не спешите обвинять меня в снобизме или в ином грехе! К тому же, чуть позже я нахожу разгадку. У женщины совсем недавно произошел скачок давления, о чем она негромко посетовала в перерывах нахваливания своего товара. У нее из носа пошла кровь, а кровь, как уже стало понятно, у нее черная. Но это ее не остановило, она продолжила выполнять свою работу, невзирая на самочувствие. Настоящая демоница!
Выбираю хвостик, прошу завернуть. Женщина все болтает, ловко орудуя крюками и упаковочной бумагой.
– А ведь плавала еще вчера, бедняжка, – приговаривает она. – Любила иль страдала от разбитого сердца. Может из дома сплыла, а может, наоборот к деткам спешила. У русалок ведь большие семьи всегда.
Она задумчиво проводит пальцем по ярко-розовой чешуе.
– Эту, кажется, сегодня ночью привезли. Да-да, точно. Сегодня. Этих вот, – крюком, которым подцепляла с прилавка хвосты, женщина показывает на те, что остались лежать. – С вечера заготовили. Поглядите только, розовый хвост один только. Точно ночью привезли. Бедняжка, такая у нее судьба, конечно.
– Какая? – ловлю продавщицу на болтливый крючок, но она тут же осекается.
Боится, что я могу передумать, дескать, если русалка провела последние часы в страданиях, то чешуя окажется слишком твердой, а мясо прогорклым. Но я убеждаю ее, что для меня это не имеет никакого значения. Я умею готовить даже самое страдальческое мясо так, что всем будет казаться, будто носитель этого мясца при жизни вообще никаких бед не знал.
Оглядевшись и убедившись, что за мной очереди нет, продавщица набирает полную грудь воздуха.
Глава 3
Сказание №4: «Не сходи с ума»
В тот день Варна тщательно собиралась перед выходом. Заплела волосы, выгладила блузку, на щеки румяна нанесла, да в глаза пару капель особого эликсира капнула – для блеску. Вышла из дома, оставляя младших сестер на бабушкино попечение, да отправилась судьбу свою устраивать. Уж много лет влюблена Варна была, да не в кого-то заезжего, а давнего друга своего. Миром звали парня того. Самым старшим, да и самым красивым в их молодой компании он был. Варна знала, что не одна она на него глаз положила и половина деревни по нему сохнет. Но она была решительно настроена наконец открыть свои чувства и добиться своего.
Звонкий девичий смех служил ориентиром. Варна вышла уже за пределы деревни и углубилась в березовую рощу, направляясь к пруду – то было их постоянное место встречи. На бережке, расстелив покрывала, все уже собрались. Тут и сестрички Марава и Латуша были, совсем молоденькая Гийка – глаза оленьи, а нос пятачком, но такая добрая, что язык не повернется плохим словом ее обозвать. Рядом с девчонками парни вились. Борик стругал палку, махая отцовским ножом, Павка вытанцовывал, крутясь вокруг себя, а Мир по колено в воде ходил, да все выглядывал что-то под ногами. Варна присоединилась к друзьям, из котомки своей выуживая припрятанные бутылки с домашним вином. Ее приход донельзя обрадовал молодых людей.
Пили и ели они поначалу быстро, спеша. После замедлились, разленились. Вино постепенно кончалось, а из еды только яблоки остались, да горсточка ягод. Насущные темы для разговор тоже исчерпались, все длиннее становились паузы. Варна решила, что наступает подходящий момент, чтобы в чувствах своих Миру признаться. Все уже захмелели, погрузились в свои мысли, никто и не заметит, если они вдвоем в сторонку отойдут. Да и сама Варна под вином посмелее стала, язык поострее, а Мир еще красивее, чем ранее был. Открыла она было рот, чтобы парня позвать, но он вдруг сам заговорил:
– Вы верите в русалок? – и не дождавшись ответа от друзей, продолжил: – Я вот верю. Бабка все детство меня сказками о них потчевала. И до того русалки мне прекрасными тогда казались, что решил – вырасту, женюсь непременно на русалке.
Тут друзья очнулись от своего хмеля и зашлись в хохоте. Мир не расстроился, тоже улыбнулся, мечтательно глядя на пруд и как в нем отражается закатное солнце.
– Они ведь всегда молодые, стройные, – говорил он. – Волосы длинные, красивые. Поют сладко, голоса звонкие и чистые.
– Как же ты с ней будешь? – хохотнул Борик, устроив голову на коленках Маравы. – Не поцелуешь толком, изо рта у нее тиной нести будет. А род продолжать как? Нет, ты мне скажи!
– Я об этом не думал, – отмахнулся Мир. – Говорю же, малой тогда был.
– А сейчас? – поинтересовалась Варна. – Сейчас ты себе какую невесту хочешь?
Парень пожал плечами, неотрывно глядя на пруд. Мысленно он нырял в нем, плавал, загребая руками прохладную воду. Быть может, вместе с водой чувствовал и объятия русалки.
– Мне кажется, если встретил бы русалку, то непременно полюбил бы ее, – проговорил он. – Да только знаю, что вымысел все это. Не бывает их.
– А если и бывают, то изо рта у них тиной несет, – вставил Борик, и все снова залились хохотом.
Варна понурилась, опустила голову. Глупо ревновать к тому, кого не существует, но Мир говорил так самозабвенно, что казалось, будто он правда способен полюбить только лишь русалку, пусть бы и ее существование под вопросом.
Но в голове вертелся нарисованный им образ красивой, стройной девицы. Варна окинула взглядом своих подруг. Среди них не было ни одной достаточно стройной, да с голосом таким мелодичным, чтобы петь красивые песни. Разве что Гийку так можно описать, но да ей лет всего ничего, вот еще и не обрела ту форму, коей обладают все жительницы деревни, что с утра до ночи работают то в поле, то со скотом.
Допили остатки вина, подъели все ягоды и на пошатывающихся ногах отправились по домам.
Варна жила дальше всех, и ее провожать вызвался Мир. Девушка приободрилась, приосанилась. Они остались вдвоем, ничто теперь не могло помешать ей сказать то, о чем думала вот уже многие годы. Собравшись с духом, она выпалила:
– Ты мне нравишься!
Мир застыл, вытаращившись на нее. Побелел, покраснел, потупил взгляд.
– Уже очень давно, – тоже опустив глаза, пробормотала Варна. – Но все не решалась сказать.
– Варна, прости, – почесал он затылок, глядя в сторону. Она подняла на Мира робкий взгляд и с досадой для себя заметила, что он старается скрыть усмешку. – Я не могу тебе ответить тем же.
– Почему же? – не обдумав, выпалила Варна. – Что во мне не так?