Перейти к содержанию

Сказки Черного рынка. Мясной отдел — книга №2 серии «Истории сказочника»

Автор:

Категория
Книги про волшебников
Серия
Истории сказочника · книга №2
Год издания
Издательство
Автор
Возрастное ограничение
16+
Обновлено
25.09.2026

Аннотация

Я рассказываю истории, и они перед вами. Я перед вами открытая книга. Эта книга – я. Познакомимся поближе?Я рассказываю о том, о чем не стоит говорить на ночь глядя. Читайте между строк, всматривайтесь между букв. Здесь не только истории, здесь еще жизнь, здесь я. Кто я? О чем мои истории? О вас? О них? О тех, что прячутся, таятся, нападают исподтишка?Здесь неопасно, почти спокойно. Здесь – в моих историях. Тьма коснется вас лишь кончиками пальцев, я обещаю. Но вы обещаете не касаться ее? Обещаете, что вы сами – не тьма? Учтите, если вы не можете дать такого обещания, то, боюсь, мои истории станут для вас реальными.Читайте. Представляйте. Верьте.

Читать «Сказки Черного рынка. Мясной отдел» — Анна Хешвайн онлайн

Страница 2 из 4

– Испокон веков люди уничтожали мой народ, чтобы пустить нас в угоду собственного желудка. Не было ни одного человека, что был бы таким же хорошим, как описывал ты, Белотур.

– А я? Неужели я тоже плохой?

– Ты еще мал и наивен. Повзрослеешь и станешь таким же.

– Нет, никогда! Я ведь правда хотел подружиться! У меня и в мыслях не было навредить вам! – растирая по лицу слезы, восклицал Белотур. – Я не стану жестоким, не стану злым! Никогда!

– Значит, ты никогда не вырастешь, – отрезала фея, переводя свой взгляд на отца семейства.

– Вы сожрали двух моих сыновей и мою жену, – просипел мужчина, сжимая в руке деревянную разделочную дощечку. – Сожрали все, не оставив и косточки.

Стрекочущий рой облепил мужчину, но он был так для них велик, что на него пришлось потратить больше времени, чем на остальных. Все еще шмыгая носом, Белотур взял дощечку, выроненную из рук отца.

– До последней косточки сожрали, – бормотал мальчик бездумно.

Пока феи впивались крохотными зубками в отца, Белотур поочередно прихлопнул каждую фею разделочной дощечкой.

Уж лучше бы его подружка была воображаемой. Уж лучше бы он не стал знакомить ее со своей семьей. То, что осталось от отца, Белотур похоронил на заднем дворе доме. Маму и братьев мальчик не смог положить рядом с ним, но он бережно оттер их кровь от пола, а те тряпки, которыми он это делал, он положил рядом с останками отца. У могилки поставил дощечку, где выцарапал имена своей семьи, и на нее же повесил самодельное ожерелье, на котором переливалось с десяток перламутровых стрекозиных крылышек. Но на этом Белотур не остановился.

Вернувшись в дом, он сел за стол, придвинул к себе тарелку с нетронутой едой, приготовленной матушкой.

– Без изысков, пресная, – глухо пробормотал он о своем, отодвигая тарелку. – До косточки сожрали.

Белотур рядком уложил прихлопнутых фей. Крыльев их он уже лишил, теперь принялся за мясо. Отделил его от маленьких косточек, – меньше, чем у птиц – а после взял эти косточки, да перемолол их в ступке. Порошок добавил в отварной картофель в своей тарелке и снова попробовал блюдо.

Получилось с изыском, умеренно солено, в нужной степени перчено, с долей приятной сладости.

Так и питался Белотур, присыпая любую свою пищу костяной пыльцой, да только сколько бы он ни ел, да все никак не рос, оставаясь в теле восьмилетнего мальчика, даже когда возраст его перевалил за пять десятков. Так прокляла его фея. Он тоже не остался в долгу и тоже проклял фейский народ, оказавшийся далеким от того описания, которое водилось в книгах. Покуда он не рос и оставался мал, то изо дня в день предлагал людям пыльцу, добытую из костей фей.

У маленького мальчика охотно покупали все, что он предлагал. У него даже не спрашивали, откуда бралась чудесная приправа. Маленький ведь, какой с него спрос?

***

Глаза мужичка наполнены грустью и вековой тоской. Пока он говорил, подходили еще покупатели, как-то незаметно раскупив треть выставленных запасов специй. Грусть его объяснялась тем, что занятый убеждением меня, он опустил возможность хорошенько обвесить невнимательных покупателей, тем самым обеспечив себе тройную выручку.

Грех при таком раскладе торговаться, но моя душа давно нечиста. Уговариваю торговца уступить мне пару медяков и быстро прячу приобретенную специю. Костяная пыльца фей – залог шедеврального блюда!

Но я не спешу уходить. Конечно, мне в руки попалось нечто исключительное, но все же мне не чужды вещи попроще. Набираю еще по мелочи: перец, сушеный чеснок, молотая корица, майоран, тмин. Задумчиво замираю, пытаясь вспомнить, что же мне еще нужно.

– Соль? – любезно подсказывает торгаш, лелея последний шанс поживится как следует.

Он не то рад, что совершаю у него столько масштабную покупку, то ли в гневе оттого, что я торгуюсь по поводу и без. На его предположение я лишь отмахиваюсь. Ну как я могу забыть соль? Да что уж, неужели в моем доме нет соли? Белая, черная, розовая, травяная, четверговая – на любое событие, любую рану и к любому блюду.

– Такой у вас точно нет, – с вызовом заверяет торгаш, взмахом руки указывая на самый дальний мешочек.

Там, в верхнем ряду и правом углу притаился маленький лоточек, доверху наполненный голубым порошком. Я с сомнением отношусь ко всякого рода голубым порошкам, а потому начинаю подозревать торгаша к попытке оскорбить, обмануть и отравить меня.

– Вы что же, никогда не пробовали эту чудесную соль? – притворно удивляется мужичок.

Мне неловко, отчасти стыдно. Я всегда внимательно слежу за своей осведомленностью во всех сферах жизни и смерти, стараясь не оставить никому и шанса на то, чтобы уличить меня в невежестве. Но у этого мужичка получилось.

– Только попробуйте, – интригующе приговаривает торгаш, подцепляя на кончик ножа голубую соль.

Мне приходится наступить себе на горло и поступиться собственным принципом: выслушать одного прожженного лжеца дважды с минимальным интервалом.

– Ну и где добывается эта соль? – интересуюсь я.

– Не где, а из кого!

Удивленно округляю глаза и тем самым невольно признаю поражение. Что же, у него получилось загнать меня в угол.

Глава 2

Сказание №2: «Плакать – нормально»

По миру ходил, с собою сумку всегда носил. Снашивались ботинки – вязал кору к подошве, да дальше шел. Рвалась сумка – плел корзинку, да дальше шел. На ногах своих беды разносил, в сумке своей склянки хранил.

Согбенный годами, дед исколесил полмира, покуда все на память брали местные поделки, дед же забирал с собою чужие слезы. Добром мало кто давал, а если и давал, то дед не брал. В радости делились, в восхищении делились, но дед все не брал. Такие слезы ему не нужны были. А те, что нужны, те не давали. Приходилось силой брать. Вот тогда да, то что нужно слезы получались.

От дома к дому, от порога к порогу стучался дед. Кто открывал, тут же в слезы ударялся. Тут-то дед склянку и подставлял, да слезы собирал. Закрывал стекляшку, бережно в котомку клал. Кто отобрать хотел, лишь пуще слезами исходился. А дед и рад. Больше слез, больше.

Марья имела привычку запирать двери на все засовы, а коль кто постучится, то несколько раз уточнит: кто и зачем пожаловал. На один вопрос – один засов. Когда дверь отпиралась, Марья уже понимала, кого за ней стоит.

Ждала Марья почтальона, что принесет письмо от супруга. Долго пришлось высиживать под окном, выжидая знакомую фигуру. Разносчик все не шел, словно заплутал по пути к ней – дом-то на самой окраине был, пока доберешься до него, назад дорогу позабудешь. Супруг Марьин еще дальше был – на чужой земле воевал, вот уж год как. Каждый месяц письма слал, так что почтальон-то уж тертым калачом был по части доставки писем для Марьи.

Сидела она под окном, когда раздался стук в дверь. Вскинулась она, бросилась к двери, отодвинула один засов, взялась за второй, да остановилась.

– Кто там? – настороженно спросила она.

Уж не слышала, чтобы знакомые шаги возле дома раздались, а почтальон на одну ногу хромой, так что шаркает весьма выразительно.

– Разносчик вестей, – ответил ей незнакомый скрипучий голос.

Марья щелкнула еще одной щеколдой, да прижала руку к двери. Засомневалась, призадумалась.

– Каких вестей?

– Открывай хозяйка, таких вестей через запертую дверь не говорят.

Еще один замок отворился, остался крючок, да потянуть на себя – дверь плотно в проеме сидела.

– Где же Борис? Отчего он письмо не принес?

– Я не ношу писем, только вести, – прошамкал незнакомец.

Марья припала ухом к двери, вслушалась. Скрип деревянного крылечка, трение кожаного ремешка по тряпичной рубахе, причмокивание беззубого рта, надсадное дыхание. Она скосила глаза на последний крючок, а рука уже сама к нему тянется. Силится себя остановить, но до хочет все же знать, что за старик к ее порогу прибился. А вдруг что у мужа на чужой земле случилось? Вдруг весть такая, что рука не поднимется ее написать и лишь из уст в уста возможно передать?

– О чем вы хотите меня оповестить?

– О том, что говорят лишь с глазу на глаз.

Марья поджала губы, опустила руку.

– Убирайтесь, – заявила она. – Было бы что-то важное, то так бы сказали.

Потоптавшись на месте, старик все же ушел. Марья выдохнула и спешно вернула все засовы на свои законные места. И сама она вернулась на свое место – под окно. Да только как ни старалась, не услышала удаляющихся шагов того, кто только что стоял на ее пороге. Решив, что незнакомец ушел другой стороною, Марья выкинула его из головы. Безумцев во все времена на всех землях хватает.

Шаркая ногами, дед блуждал от дома к дому, некоторых зевак ловя между ними. Склянки его наполнялись, сумка тяжелела. За спиной его раздавились всхлипы и стенания. Дед улыбался щербатым ртом, но улыбка его была неполноценной, и не из-за отсутствующих зубов. Он то и дело бросал косой взгляд на домик в отдалении, где перед ним не открыли дверь. Сердцем чуял – там самые добротные слезы, чистые, безукоризненные, а какие горючие, если уж польются!

Обошел дед все поселение, да вернулся к дому, что не давал ему покоя. Не умел он ерничать, всегда действовал напролом, добиваясь своего. В конце концов, люди до того нежные создания, что до слез их можно легко довести одной лишь грубой прямотой.

– Открывай! – потребовал дед.

Марья прижалась к двери, подпирая ее, словно всех засовов на ней было мало.

– Кто ты такой и что тебе нужно?

– Открой и увидишь.

– Не увижу, – возразила Марья. – Да и не хочу. Убирайся прочь, пока ружье не достала.

– Доставай и дверь открой, чтобы лучше прицелиться!

Услышал дед, что шевелится девка в доме, счел, что обещанное решила выполнить. Догадываясь, что пальнуть она может и через закрытую дверь, он доковылял до окошка, заглянул, да до другого пошел, что было открыто. Кряхтя, влез, да затаился под столом, чтобы застать хозяйку дома врасплох. Он потирал уже влажные ладошки, представляя, как запугает ее до смерти и какими неостановимыми слезами она зальется, моля и пощаде.

Марья вернулась к двери, прижимая к себе мужнино ружье. Оно было старым, ржавым, неисправным, но до того тяжелым, что пробьет любую черепушку. Собралась она с духом, чтобы дверь открыть, да осеклась – услышала в доме странный шум.

А дед-то и дышать перестал. Все смотрел внимательно за девкой, да поджидал, распластавшись под столом, как паук.

– Ты в моем доме, – сказала она уверенно. – Зачем ты пришел ко мне?

– За твоими слезами.

– И что ты будешь делать с ними? – опустив голову, Марья прижимала к себе бесполезное ружье.

Паук выбрался из-под стола, крадучись подбираясь к ней. Он думал, что она его не видела. А она и не видела, но слышала, как он приближается.

– Добавлю к остальным, а после выпарю соль.

Дед схватил Марью за плечо, повернул к себе. Он был уже стар и немощен, а потому предпочитал словами добиваться слез. Однако оставался в нем еще запал на грубую физическую силу.

– Не видать тебе моих слез, – заявила Марья, вскидывая ружье и прикладом вдаривая деду между глаз.

Тот завыл, схватившись за нос, бросился к окну, да вывалился через него. Долго он бежал, звеня склянками в сумке, да сетовал на судьбу. У хозяйки дома лишь угадывались очертания глазниц, обтянутые бледной, тонкой кожей.

Все, что дед добыл в своей последней вылазке, он добавил в общий чан. Бормотал, махал руками, кипятил под определенным углом, а после довольно зачерпнул пальцем голубоватый налет со стенок котелка – соль получилась отменная.

Что до Марьи, то она так и не дождалась письма от своего супруга. До того сильно ее было горе, что хотелось выть и рыдать, но она могла только выть. И тогда, чувствуя, что ее горе не выплакано, отправилась она по миру, взяв с собою одну лишь сумку. Снашивались ботинки – вязала кору к подошве, да дальше шла. Рвалась сумка – плела корзинку, да дальше шла. На ногах своих беды разносила, в сумке своей склянки хранила. Своих слез не имела, зато чужие собирала.

***

Находясь под впечатлением, прошу упаковать горсточку соли в подходящую склянку. Торговец охотно добавляет к счету три медяка за склянку и протягивает мне мою сомнительную покупку.

Отбрехавшись от почувствовавшего силу торгаша, что вознамерился следом втюхать мне откровенную пыль под видом экзотического перца, я продолжаю свой поход. Мясной отдел уже полнится людьми, а значит, мне стоит немного поторопиться, чтобы позднее не тратить свое время в очередях. С тем условием, что я люблю всласть потрепаться с продавцами, мне нужно следить за временем с особой тщательностью.

Глаза разбегаются, не знаю, куда податься дальше. Мой список покупок, заготовленный заранее, рассыпался прахом в моем же кармане. Этот список должен был служить мне путеводной звездой, однако горизонт запланированных событий затянули непроглядные тучи, оставив меня блуждать в потемках, отыскивая путь свой наощупь. Но я справляюсь.

Прямо по курсу скромный павильон, отгороженный от мясного царства игривыми стеклянными стенами. Игривыми, потому что это настоящая игра – попасть в дверь, а не в стену, оставив на стекле отпечаток своего носа. Многие уже попалось на эту уловку, но владелец павильона не спешит менять прозрачные завесы или хотя бы навесить на них предупреждающие ленты. Он с удовольствием глядит на своих потенциальных посетителей, как они с опаской мечутся, подозревая подвох. Глядит, как вроде бы решились, делают шаг, но ах! врезаются лбом в стекло. Лишь единицы с первого раза входят в лавку, минуя коварное препятствие. Чаще всего это рожденные слепцы, что руководствуются не зрением, а особыми эманациями. Ну или душком. А душок в лавке за стеклянными стенами стоит говорящий.

Вино, ликеры, коньяки, настойки – на любой вкус, цвет и похмелье. Мне эта зловредная привычка чужда, но ничто так не оттеняет грубый вкус мяса, как изысканное вино. Я не спец, едва ли отличу вино от гранатового сока, но есть кое-что, что я беру неизменно.

– Бутылочку выдержанной крови из базилики жрецов Бога Смерти, – с порога объявляю причину своего вторжения.

Продавец – унылого вида мужчина с вурдалачьими глазами навыкат – хмурится еще пуще. Во-первых, мной была беспрепятственно преодолена стеклянная преграда. Мне не довелось потешить его членовредительское эго, оттого он понурился еще больше. Во-вторых, мой запрос из ряда вон, так сказать. Каждый уважающий себя продавец знает, что приторговывать кровью незаконно. Но что есть закон на Черном рынке? Видя его смятение, я выуживаю свой козырь – карточку члена клуба кровопийц. Этот блестящий золотой прямоугольник доказательство законности моего желания приобрести то, что продавать незаконно.

Вурдалак смачно шмыгает носом, наклоняется в сторону, заглядывая мне за спину. Шевелится он неохотно, боится, что его вот-вот поймают на горячем. Я вздыхаю, терпеливо жду, намеренно перегораживая своей тщедушной спиной вход, дабы никто не вошел и не стал свидетелем условно подпольной продажи.

Что сказать, вся эта процедура навевает на меня меланхолию. Я не пью кровь, но вот мои гости – да. Ох уж эти гости, ради которых приходится из кожи вон лезть! Все для них, все для них. Продавец-вурдалак до того мрачен, что я даже не рискую попросить его поделиться какой-нибудь историей. Максимум, как мне кажется, на что этот субъект способен, так это на краткий рассказ о том, как мне провалиться сквозь землю.

– У нас тут новинка есть, – вдруг пробасил мой злобный друг.

Я оживляюсь, делаю нерешительный шаг вперед. Торгаш морщится, шипит сквозь кариозные клыки. Повинно делаю шаг назад.

– Если намерены брать, то повесьте табличку на дверь, – машет он рукой.

Слушаюсь и повинуюсь. Прикрываю прозрачную дверь, вешаю табличку, что в данный момент винная лавка находится на ревизии. Толку, на мой взгляд, ноль, ведь мы все равно у всех на виду за этими стеклянными стенами. Но стоило мне свершить все манипуляции, лицо торгаша разгладилось.

– Если убедите меня, что ваша новинка стоит того, то непременно куплю, – осаждаю я вурдалака, чтобы не думал, что мне можно впарить все, что блестит. – Но убедить меня не так-то просто.

– Уж на этом я собаку съел! – осклабился вурдалак.

Заталкиваю поглубже вопрос о том, какую именно собаку. Собака собаке рознь. Если речь шла о маленькой таксе, то так себе аргумент. А вот если волкодав, то тут уже почет и уважение.

Торгаш пробежался пальцем по длинным рядам полок с выставленными бутылками вин и взял ту, что стояла в первом ряду прямо на уровне глаз. Не дав мне и рта раскрыть, он откупорил бутыль и в нос мне ударил характерный запах.

Хочешь что-то спрятать – поставь это на виду. Отсюда и эти стеклянные двери, и кровь в бутылке из-под вина в самых первых рядах.

– Что за дивный букет? – восторгаюсь я вполне искренне. – Жрецы какого прекрасного бога творят такое запредельное волшебство?

– Что жрецы? Гробовщики, вот кто творит истинные чудеса! – в глазах вурдалака зажегся кровожадный огонек.

Сказание №3: «Не заблудись на кладбище»

История эта простая. Далекое село, далекое кладбище. Пять девиц собрались однажды на погосте, принеся с собой по зажженной свече. И каждая принялась рассказывать страшную байку. Начинает говорить одна и гасит свою свечу. Затем следующая приступает и тоже гасит свечу. И вот осталась пятая, нерешительно держа в руках свою свечу. Дыхание девицы тревожило огонек. Девушка медлила, не решаясь потушить, хоть подружки подзуживали ее поскорее приступить к рассказу.

То была их давняя традиция. Еще с малых лет пять подружек брали из дому по свечке, а после бежали на кладбище, когда стемнеет. Там они испытывали свою силу духа, рассказывая страшные байки и постепенно погружаясь во тьму. Страшнее всего становилось, когда гасла последняя свеча.

Набравшись смелости, девушка, а звали ее Анка, наконец заговорила. Она потушила свечу, послушно начала историю, что услышала некогда от своей бабки, и история эта была о том месте, где они впятером и сидели.