– Это как? – она с интересом посмотрела на меня. Обычно, когда на меня смотрят, я стараюсь отвести взгляд, но сейчас в надежде на понимание я искал в ее глазах что-то близкое и родное.
– Мгновенное – это когда ты, допустим, увидела талантливый фильм и ходишь под впечатлением целый день, или дождливым вечером подобрала на улице промокшего котенка. Принесла домой, обогрела, накормила, а он, уютно посапывая, уснул у тебя на груди. Счастье долгоиграющее – это как раз состояние души, которое так быстро не проходит.
Мне показалось, что глаза Ани вспыхнули, и в их темноте промелькнула так желанная мной искорка надежды.
– Разве так бывает?
– Хочется верить, что бывает, иначе наша жизнь всего лишь большая глупость длинною в несколько десятков лет.
Аня встала и принялась собирать камушки, выбирая только плоские.
– Знаешь, я ведь тебя обманула, когда сказала что не могу прочитать аннотацию в той книге. Просто нужен был повод познакомиться. Ты мне понравился. Очень.
– Пожалуй, я не стану обижаться на тебя за этот обман.
Аня, чуть наклоняясь, пускала «лягушек» вдоль поверхности воды. Получалось у нее здорово. Каждый камень, прежде чем исчезнуть в реке, не меньше пяти раз подпрыгивал. У меня так никогда не выходило.
– Я рад нашему знакомству.
– Тогда поделись со мной своими планами на будущее, – девушка оттряхнула руки и присела на прежнее место.
Сколько раз я сам себе задавал тот же вопрос и, в очередной раз не отыскав ответа, прятал его на самую высокую и пыльную антресоль своего сознания.
– Не знаю… Я не знаю, что тебе сказать. Всегда жил по принципу «война план покажет».
– Странно. Я думала, что все люди чего-то хотят. Я хочу преподавать. Мне кажется, из меня выйдет отличный преподаватель, – неожиданный порыв ветра швырнул на нас пригоршню песка. Аня зажмурилась и ладошками закрыла лицо. Отряхнувшись, я сказал:
– Я как вода в реке. Плыву по намеченному руслу, особо не задумываясь о завтрашнем дне. Наверное, это правильно. Но по-другому не получается.
Когда мы уходили с пляжа я заметил, как большая жирная чайка с черной кляксой на крыле взгромоздилась на ветку ивы, росшую у самой воды. Откуда здесь чайки? Хотя в наше время лучше ничему не удивляться, не то обязательно будешь выглядеть глупо.
– Ты непременно станешь замечательным преподавателем! – я взял девушку под руку и помог подняться на лестницу, уводившую нас на набережную. Аня благодарно улыбнулась.
Старый красный трамвай, осколок советского прошлого, вез нас в центр города. Аня сидела у окна, пальчиками издеваясь над несчастным билетом. Мы медленно, но верно продирались через забитые машинами улицы. За окном пошел дождь. Он методично поливал стекло под загадочной надписью «запасный выход». Был бы такой в жизни. Но его нет. Поэтому, прежде чем куда-то войти, стоит сто раз подумать, сможешь ли потом выйти через ту же дверь, или придется ломать стены.
– Где ты живешь? – девушка прервала мои размышления.
– Совсем рядом, через остановку. На Оденской улице. А почему ты вдруг спросила? – людей в вагоне было много, да и сам трамвай полнился каким-то жужжанием и электрическим треском, так что приходилось наклоняться к самому уху Ани чтобы та что-то услышала.
– Я вот думаю, догадаешься ты меня пригласить в гости, или мы будем круги по рельсам наворачивать?
Я не нашелся что ответить, но Аня с лукавой улыбкой продолжила:
– Каждая порядочная девушка к исходу третьего свидания уже для себя решила – готова она заняться любовью со своим ухажером или нет. А если кто-то тебе скажет, что это не так, знай – она ханжа. Это тебе для общего развития.
Вот и поделом мне. Совсем отвык общаться с девушками.
До моей квартиры мы добрались промокшими насквозь. Я велел Ане снять все мокрое, вручил ей полотенце и отправил в ванную сушить волосы, а сам принялся организовывать ужин. По дороге мы забежали в магазин, где приобрели бутылку сухого белого вина и сыр. В холодильнике отыскалось филе морского языка. Я бросил его в раковину размораживаться и стал готовить тесто для кляра. Тем временем моя гостья закончила приводить в порядок свою прическу и принялась осматривать мое нехитрое жилище. Двухкомнатная квартира досталась мне от родителей. Я сделал ремонт и поддерживал в ней порядок. Если занимаешься этим регулярно, то уборка не отнимает много сил и времени. В одной комнате расположился удобный темно-коричневый диван с парой кресел, компьютер, аудиосистема и книжный шкаф. На темно-зеленых стенах жались друг к другу фотографии и картины в рамках всевозможных размеров и оттенков, с паспорту и без. В другой – только кровать с толстенным матрасом и одежный шкаф.
– Ты меня приятно удивил! Ты действительно такой чистоплотный, или сегодня утром была обязательная полугодовая уборка? – Аня бесцеремонно отодвинула меня от плиты и заглянула под крышку сковородки, наверняка скептически оценивая мои кулинарные таланты. Я скрестил руки на груди и про себя усмехнулся. Что-что, а рыбу я готовить умею.
Мы сидели на диване и доедали морского языка. На журнальном столике приютились тарелка с сыром, бокалы с вином и гроздь винограда в конфетной вазе на высокой ножке. До этого Аня задернула шторы и включила светильник. Выбрала музыку, и комната наполнилась невыразимо легким манящим джазом. «Так-то лучше!» – и она одарила меня самой проникновенной из своих улыбок. Я смотрел на нее и понимал, как дорог мне этот человек. Смотрел, как она отпивала глоток из бокала, и на ее губах застывала мерцающая на свету капелька вина. Все в ней было знакомо и до мурашек близко, но я все равно боялся. Боялся, что когда в осеннем небе появиться луна, она скажет «Прощай!» и уйдет. Вернется на свою звезду, а я останусь один. Наедине с недопитым вином и, ставшим почему-то неуместным, джазом. Джаз закончился, и Элвис затянул «Can’t Help Falling in Love». Мы обнялись и вполголоса стали подпевать королю. Аня похлопывала правой ладошкой по моему колену в такт музыки, а я наслаждался нежданной радостью. Песня закончилась, но мы еще раз спели третий куплет.
– О чем ты думаешь? – спросила Аня.
– Осень, вино, старый рок-н-ролл, до чертиков красивая девушка. Что еще нужно? Вот о чем. А ты?
Отсмеявшись, она тихо произнесла:
– А я о том, как образно и красиво на английском звучит простое слово «влюбиться». Fall in love. Упасть в любовь. Здорово они придумали. Словно сорвался с края и падаешь в глубокий колодец. Падаешь и падаешь, а на самом дне тебя ждет любовь. С тобой случалось такое?
– По-моему, я уже на дне самого глубокого колодца.
Потом был, как сотни ледников холодный, горячий как тысячи вулканов, нежный до боли в сердце и страстный до ломоты в зубах поцелуй. Потом была любовь. Были крики и мольбы. Были обещания и клятвы. Потом свет ночника золотил персиковый пушок на плечах любимой. Потом она уснула, а я, лежа с закрытыми глазами, вдыхал врывавшийся в открытую форточку воздух ночной осени. Сон пришел ко мне, когда к нашим окнам подкрался рассвет.
Аня растолкала меня ни свет ни заря. Я пытался сопротивляться, но девушка сунула мне под нос часы. Я с трудом сопоставил в уме стрелки с цифрами напротив и понял, что уже пол девятого. Видимо, Аня проснулась намного раньше. Она была одета и наносила последние штрихи макияжа. Я встал, натянул джинсы, подошел к ней и обнял. Мы смотрели в зеркало и молча улыбались. Я вдыхал аромат ее волос, их запах убедил меня, что все случившееся не плод моего воображения, а самая приятная реальность.
– Позвонишь сегодня? – я крепче прижал ее к себе. Аня повернулась, чмокнула меня в губы и в нос.
– Конечно. Не хочу уходить, но должна. Мне к первой паре. Позвоню не раньше восьми. Сходим в кино? Сегодня в «Космосе» повторяют «Залечь на дно в Брюгге».
– Конечно сходим!
– Все, тогда до вечера.
Мы поцеловались еще раз, и она ушла.
Но Аня не позвонила. Ни в восемь, ни в десять. А в полночь раздался звонок. Я взял трубку.
– Алло, это Олег? – незнакомый уставший голос.
– Да. Здравствуйте. А кто вы?
– Вы меня не знаете, я Анина тетя. Она мне рассказывала о вас.
– Что с ней? Почему вы звоните? – нехорошее предчувствие сдавило виски. –Послушайте, сегодня около девяти часов вечера Аню убили! – голос прервался на всхлипывания и рыдания, но мне было все равно. Я держал трубку, не находя в себе сил нажать клавишу сброса. Сделай я это, и просто дикие и ужасные слова станут реальностью…
Не помню, как пережил ту ночь. Где был и что делал. На ботинках была грязь. Видимо, шок погнал меня на улицу. Я очнулся одетый у себя в кресле. Все вокруг было пустым, холодным и ненужным, пустячным и жалким. Мир съежился до размеров кухни, где дым десятков сигарет помогал мне собраться с мыслями. Я взял сотовый и, набрав последний входящий номер, договорился с Аниной тетей о встрече. Вот что я от нее узнал. Аню нашли в подворотне, в квартале от станции метро в десять часов вечера. Милиция предполагает обычное ограбление. Ее ударили сзади. Смерть, скорее всего, наступила мгновенно. И никаких следов найти не удалось. Ни отпечатков, ни орудия убийства, ни следов борьбы. Ничего. Только в паре метров от тела девушки обнаружили ремень со странной зеленой надписью «SIC TRANSIT GLORIA MUNDI». Но в милиции сказали, что потерять его мог кто угодно и вряд ли убийца знаток латинских выражений. Следователь объяснил тете, что на скорый результат надежды нет, что такие преступления вообще плохо раскрываются. Выслушав рассказ женщины, я вернулся домой. В голове набатным звоном гудела мысль – Ее больше нет. Я сел за компьютер и в поисковике набрал латинское выражение, которое услышал от Аниной тети. Почему-то захотелось узнать, что оно означает. Послушная программа выдала ответ – «Так проходит земная слава». Пол минуты я пустыми глазами смотрел на эти четыре слова, и слышал, как внутри меня сердце-метроном отбивает привычный, неизменный ритм. И вдруг меня накрыла ледяная волна воспоминания. Грязный, взлохмаченный баянист хватает меня за руку и просит денег, а на его плече тот самый ремень. Так проходит земная слава… Решение созрело мгновенно, оставалось дождаться вечера.
Рукоятка короткого охотничьего ножа холодила и оттягивала ладонь, придавая решимости и уверенности. Я не знал, как именно убью его. Мне было плевать. Выследить и воткнуть нож в спину или сделать это на глазах толпы. Главное просто убить. Лишить эту тварь возможности ходить, дышать, спать, улыбаться, думать. Лишить его возможности быть. Это не было злобой. Холодное осознанное решение уничтожить ненужный сорняк. Выдернуть с корнем и вышвырнуть в кучу таких же паразитов. Улица сузилась до ширины моих плеч, а в ее конце горела моя цель – большая белая буква «М». Никто не попался мне по дороге, или я уже не мог ничего видеть. Неважно. После Аннушки все стало неважным. Люди, события, судьбы. Все стало пеплом и тленом. Лишь буква «М» призывно горела, белым мертвецким огнем. Я уже подходил, не сомневаясь, что найду его там. И я оказался прав. Он стоял на прежнем месте, только сегодня с ним рядом не было талантливого паренька в джинсовом комбинезоне. Был лишь он. В грязной косухе и в драных штанах. Я встал перед ним. Молча смотрел в его осоловевшие от алкоголя глаза. Хотел чтобы он меня вспомнил и догадался, зачем я здесь. И он вспомнил. Влажные поросячьи глазки спустя пару секунд наполнились пониманием и страхом. Он стал пятиться к стене. Я улыбнулся и шагнул к нему, вынимая из кармана нож и… и резко развернулся от неожиданности, услышав знакомый голос:
«I know,
You love the song but not the singer
I know,
You′ve got me wrapped around your finger
I know,
You want the sin without the sinner
I know
I know…»
Пока я смотрел на убийцу Ани, пришел тот парень и, узнав меня, решил спеть песню, которая так понравилась нам в прошлый раз. Я словно обмяк. Мужик в косухе все еще со страхом смотрел на меня. Он не пытался убежать, не пытался кричать. Он ждал. На бетонном полу перед ним лежала коробка с мелкими монетами. Я опять полез в карман, а мужик вжался в стену еще сильнее. Я вытащил бумажник и бросил его в коробку. Кивнул парню с гитарой и направился к выходу, а слезы, скатываясь по щекам, солью обжигали губы…
Я не знал что будет со мной дальше. Упаду ли я в самый глубокий колодец еще раз или, словно поверженный и ослепленный Самсон, буду покорно вращать мельничные жернова. Но одно я знал точно. Так закончилась моя осень и наступила зима.
СЫН СВОЕГО ОТЦА
Все истины, которые я хочу вам изложить, – гнусная ложь.
Курт Воннегут. «Колыбель для кошки».
1
Ночь принесла прохладу. Ночь принесла покой. Широким саваном она накрыла землю, скрыв от взгляда очертания далеких гор. Вместе с ней пришла тишина. Лишь шорохи нарушали ее. Изредка раздавался вой одинокого шакала или шуршание полевки. Запахи стали ярче. Ароматы оливы и акаций острее щекотали нос.
Он сидел на земле перед своей хижиной и вглядывался в черную ткань неба, а может быть, пытался заглянуть в свое прошлое. Вечером светло-голубое, выжженное солнцем почти до белизны, небо было ясным. Ариэль не понимал, почему теперь он не видел на нем звезд. Человек перевел взгляд на пальмовую рощу. Придет зима, и ее не станет. Жители селения вырубят рощу, чтобы согреть свои дома. Все исчезает. Он хорошо это знал. За неполных семьдесят лет Ариэль потерял слишком многое. То, что было, проходит. Всегда. А может быть звезды – это глаза Бога, и ему просто надоело смотреть на нас. Возможно, и его божественному терпению пришел конец. Задумавшись, старик снова поднял глаза к небу, в надежде разглядеть хоть одну, пусть даже и самую тусклую звезду. Небо ответило пустотой. И только огромная рыжая луна давила на память, выжимая по каплям горький концентрат прожитых лет. Ариэль вспоминал день, когда жизнь его закончилась. Тогда, сорок девять лет назад он не мог этого понять. Но становясь старше, проживая год за годом, теряя по крупице себя самого, он все сильнее убеждался, что бывают жизни, которые сводятся к одному единственному дню. И этот день определяет все оставшееся существование. Тысячи раз он видел этот день в своем прошлом. Такая же невыносимая жара упала на побережье Иордана, и такие же беззвездные ночи накрывали его. Ариэль вышел из дома рано утром, чтобы успеть насладиться остывшим за ночь воздухом и прогуляться вдоль ручья в тени виноградной лозы…
2
Он очнулся в темноте. Ощупав руками стены, мужчина понял, что находится в темнице. Каменный мешок, в котором его заточили, едва позволял встать во весь рост. Шершавая поверхность стены упиралась в низкую массивную дверь. Исследуя свою тюрьму, он наткнулся на кувшин. В нем была вода. Утолив жажду, пленник сел на сухой песчаный пол и попытался собраться с мыслями.
Он вспомнил вечер в доме своей любовницы. Кубки, наполненные вином, отблеск факелов на серебре зеркал, голые юные тела окружали его. Они были повсюду: на коврах, покрывающих мраморный пол; на покрытом леопардовыми шкурами ложе; в креслах напротив заставленного яствами стола. Блестящие от пота, они извивались, подобно клубку змей, пытающихся согреться. Девушки и юноши предавались любви. Жадные языки сплетались в поцелуях, плоть сливалась с плотью, срывая с юных губ похотливые стоны. Жар очага, смешиваясь с жаром оргии, дурманил и без того затуманенный ум. Запахи вина, дыма и женских соков превращали реальность в сон. Он вспоминал себя в этом действе. На мягких подушках он ел сочный персик, пока юноша с бархатистыми, как ночь, волосами ублажал его. Он вспомнил имя этого красиво человека. Его звали Ариэль, сын Лота. Мужчина встретил его за два дня до этого вечера на берегу ручья в тени виноградной лозы. Юноша был один и, не замечая незнакомца, пел, соревнуясь с ручьем в звонкости и чистоте звука. Мальчик по сравнению с ним. Соблазнить его не стоило труда. Немного лести и похвалы, немного таинственности и напускной доброты. И вот девственный юноша уже его раб, раб любви, которую он ему внушил. В этот богатый город он пришел из Адмы. Последний город пятиградья легко покорился ему. Самые невинные девушки и юноши уже были с ним. На следующий день он хотел уйти. Его ждали другие города. Но планы нарушила десятка стражников. Они ворвались в дом, когда пресытившиеся утехами и вином молодые люди лениво ласкали друг друга. Он не успел даже встать и перед тем, как провалиться в забытье, увидел прекрасные глаза Ариэля.
Мужчину звали Хейлель Ха-Элохим. Наверное, не нашлось бы на свете женщины посчитавшей его некрасивым. Тридцать прожитых лет не оставили заметных следов на его лице. Оно было по-юношески свежим. И только солнце выкрасило кожу в приятный бронзовый цвет. Темные волосы чуть ниже плеч гармонично дополняли умные, цепкие карие глаза. Острые скулы смягчала ироничная полуулыбка, не покидавшая лица даже в моменты задумчивости. Рост, ширина плеч, мышцы, угадывающиеся под нехитрой одеждой, все говорило о силе и стати Хейлеля. Несмотря на свое пленение, он был спокоен. Дотронувшись до головы, он убедился, что кровь успела высохнуть. Сделав еще пару глотков из кувшина, облокотился о стену и вновь погрузился в воспоминания, перебирая их в своей памяти, как драгоценные камни…
Это утро встретило Лота нестерпимой жарой. Горячий южный ветер швырял ему в лицо пригоршни песка. Воздух, наполненный солевыми испарениями, щипал глаза. Платок, которым Лот прикрывался, не мог защитить все лицо, и слезы из раздраженных красных глаз застилали его взор. На узкой торговой улочке, заполненной истеричными криками торговцев, он постоянно натыкался на прохожих. Сегодня его раздражало все. Дети, вертящиеся под ногами, запахи пряностей и рыбы с торговых рядов, собственное неуклюжее толстое тело. Он чувствовал, что воняет потом, и злился еще сильнее. Причиной такого настроения главы совета старейшин города был позор. Позор Ариэля. Позор, который теперь станет позором всей семьи. Но прежде всего косые взгляды, ухмылки и шепотки навлечет на себя он. Шестьдесят лет он прожил в этом городе, зарабатывая себе репутацию уважаемого человека. Практичного и осторожного старейшину год назад выбрали главой совета. Наконец его мечта сбылась, но не успел он насладиться плодами своей победы, как его сын за одну только ночь перечеркнул все его старания, всю его работу. Накануне его дом посетил начальник стражи и поведал ему о странном незнакомце, третьего дня прибывшем в город пешком со стороны Адмы. Он рассказал о том, как его люди заметили незнакомца в компании Ариэля и двух молодых нищенок. Рассказал о том, что выследили их в доме вдовы торговца сукном с площади Бен-Амми. Припугнув служанку, им удалось узнать, что твориться в доме. Сначала Лот не поверил. Он хорошо знал своего сына. Скромный застенчивый юноша сторонился людей, предпочитая им общество птиц и зверушек на берегу ручья за северными воротами города. Но начальник стражи говорил убедительно. Тогда Лот попросил вернуть сына домой, а незнакомца тайно убить. Но начальник стражи объяснил ему, что убивать путешественника опасно. Его могут начать искать родные или покровители. Случиться могло всякое, и для начала они решили заключить его в тюрьму и допросить.
Стоит ли говорить, что прошедшей ночью Лот не сомкнул глаз. Глава совета надеялся решить проблему до возвращения в город царя Бера. И таким образом скрыть от него свой позор. Он все рассказал жене, обвинив ее в поступке сына. Сорвав на ней свое негодование и страх огласки, глава старейшин немного успокоился и стал дожидаться вестей от начальника стражи.
– Вот увидишь, мы убьем негодяя, и концы в воду. Никто ничего не узнает, – говорил он супруге. Через три часа после рассвета в дом вошел посыльный и вручил Лоту письмо.
Жадным взглядом он прочел его:
«Дорогой друг. Наш знакомый пришел в себя и полон желания побеседовать с нами. Жду тебя через час. Моав»
Взяв платок и накидку, Лот бросился прочь из дома, а встревоженная жена спустя пару мгновений тоже куда-то засобиралась.
Дом начальника стражи, как и здание совета, располагались на единственной площади в городе. Кроме них, площадь окружали дома знатных торговцев и высоких армейских чинов. Увидев приветственно улыбающегося Моава на ступенях крыльца, Лот все же взял себя в руки. Надежда на удачный исход дела оставалась. И надежда весомая. Все же Моав своей должностью начальника стражи обязан именно ему, а значит, сделает все для сохранения тайны. Обнявшись, двое мужей вошли в дом, уединились в просторной комнате и уселись за стол. Пригубив холодного вина, Моав тихим спокойным голосом произнес:
– Лот, друг мой! Чтобы сохранить твою тайну и не покрыть твое имя позором, мы должны действовать быстро. Не узнав достаточно о пленнике, нельзя лишать его жизни. Он может оказаться кем угодно. Не будем рисковать, допросим его вдвоем. Если он мелкий никчемный человек – наша проблема решена. Убьем его и забудем это досадное недоразумение. Если же он окажется знатным вельможей или крупным торговцем из другого города, извинимся и отпустим…
Услышав последние слова, Лот вскочил с места, и собрался было кричать, но начальник стражи жестами успокоил его и призвал сесть на место.
– Итак, друг мой, мы извинимся и отпустим его и даже заплатим за принесенное оскорбление. Но выйдя из моего дома, он не проживет и часа, как с ним случится какая-нибудь смертельная неприятность.
Хитрая улыбка на лице Моава выражала самодовольство и уверенность в своей правоте. Рассудив, Лот нашел идею друга более чем разумной и, согласившись, пожал ему руку.
– Тогда немедленно отправимся туда, где ты его прячешь. Пока не решен этот вопрос, я даже дышать нормально не могу, – глава совета в подтверждение своих слов шумно вздохнул и выдохнул.
На что невозмутимый начальник стражи с ехидной улыбкой ответил:
– Не надо никуда идти. Он у меня в подвале. Сейчас его приведут, а пока выпей вина. Бояться должен он, а не ты.
Хейлеля ввели двое крепких стражников с короткими мечами наголо и усадили напротив хозяина дома и Лота.
Один из стражников добротно связал пленнику ноги и руки.
– Выйдите за дверь и оставайтесь там. К нам никого не пускать и по первому зову сразу сюда, – скомандовал Моав.
Хейлель с интересом рассматривал своих пленителей, но, видимо, быстро охладев к ним, принялся блуждать взглядом по убранству комнаты. Лота такое поведение озадачило, а Моава, напротив, воодушевило. Первого по причине осторожности, второго – самоуверенности.
– Итак, – властным тоном начал Моав, – расскажи мне и главе совета, кто ты и что делаешь в нашем городе?
– Меня зовут Хейлель Ха-Элохим. Я путешественник и к вам прибыл из Адмы, – спокойно, не опуская гордой головы, отвечал пленник, – и если бы не ваши молодцы, я бы уже был на пути в Иерихон.
Лоту понравилась сговорчивость Хейлеля и его готовность отвечать. Моав наоборот, расстроился, рассчитывая заставить отвечать пленника силой своего авторитета, он потерял прекрасную возможность блеснуть собой перед покровителем.
Заметив нерешительность начальника стражи, Хейлель спросил:
– Так мне объяснят все-таки, за какой проступок я схвачен помимо своей воли?
Снова взяв себя в руки, Моав решил все же узнать о своем противнике больше.
– Это успеется. Расскажи вначале о себе. Откуда ты родом? Кто твои родители? Чем занимался на родине, перед тем как стать скитальцем?
Хейлель невозмутимо ответил:
– Мой отец живет далеко отсюда. И его имя вам ничего не скажет. Своей матери я не знал вовсе. Когда-то давно я был воином, но это в прошлом.
«Замечательно, – подумал Моав, – теперь он мертвец». «Я спасен, – вздохнул Лот, – труп никому ничего не расскажет» Впервые за вечер их мысли вторили друг другу. Бросив лукавый и довольный взгляд на Лота, Моав обратился к пленнику уже без какого либо намека на уважение:
– Этот добрый человек, – кивок в сторону главы совета, – обвиняет тебя в преступной связи с его чадом – Ариэлем. Я как ревнитель порядка в городе обвиняю тебя в бродяжничестве и нарушении мирной, богоугодной жизни его жителей, в нарушении душевного спокойствия порядочных людей. Ты не только соблазнил молодых девушек и юношей, но и предавался разврату в доме вдовы Лилит на этой площади. Рядом с храмом и зданием совета старейшин. Это серьезнейшее преступление, требующее соответствующего жестокого наказания. Есть тебе что ответить?
Моав смотрел с вызовом, но Хейлель тем же ровным тоном с улыбкой на лице ответил ему:
– Никого не принуждая силой, я предавался любви. Я любил их в тот вечер. И люблю их сейчас. Разве любовь не богоугодное дело? И разве не все равно, где любить друг друга, рядом с храмом или вдали от него?
Лот не выдержал и бросил в лицо пленника несколько жарких, гневных фраз:
– Что знаешь ты о любви, бродяга? Бог против разврата между мужчинами! Мой сын никогда бы не полюбил тебя! Ты его опоил! Опоил!! Нельзя любить и вдову, и шлюх, и моего сына! Нельзя!!
– Можно, – пристально глядя в глаза Лоту проговорил Хейлель, – и будь вы поумнее, я полюбил бы и вас!
От такой наглости Лот покраснел, и Моав от греха подальше позвал стражу, чтобы та, подождав десять минут, увела пленника обратно в подвал. А сам начальник стражи достал из кошелька маленький пузырек с мутной желтой жидкостью и показал его Лоту. Тот понимающе улыбнулся. Все было решено. Они убьют этого наглеца и вывезут тело за город. Моаву предстояло все устроить, а Лоту не мешало отдохнуть и успокоиться. Все обсудив, глава совета и начальник стражи расстались до вечера.
Пока происходил этот разговор, жена Лота Мария встретилась со своей сестрой – женой Моава и узнала у нее все подробности случившегося. Обе они уже долго были замужем и имели свои тайны, как и способы их добыть. Мария, женщина богобоязненная и по-своему добрая, не могла спокойно воспринять новость о готовящемся тайном убийстве чужеземца. Какие бы чувства она ни питала к нему, она понимала, что в грехе виноват, кроме него, и ее сын. И уж тем более она не хотела, чтобы ее муж был причастен к такому постыдному заговору и убийству. Поразмыслив и обсудив дело с сестрой, она приняла единственное доступное ей решение – предупредить пленника. Написав несколько строк, она отдала пергамент сестре, взяв с нее обещание лично передать его Хейлелю.
Вот как получилось, что, вернувшись в темницу, он обнаружил под кувшином с водой пергамент с наскоро начертанными словами:
«Чужеземец, тебя убьют. Если можешь – беги, если нет – прости меня и сына моего, Ариэля. Мария, жена Лота»
