Пролежни

для себя золотую нить.

Чтоб страданье познать и грех,

и тот час же забыть о них,

пригубив сатанинский смех

из ладоней богинь хмельных.

Время за полночь – это ль ночь!

Уж не помню, в каком шатре

мне молилась лесная дочь

лишь о том, чтоб не быть заре.

И наутро иной азарт

губ горячих в любви вине,

и пророчит колода карт

что обратно идти не мне.

Да и вспомнить ли ту тропу,

что вела в колдовскую власть,

я готов испытать судьбу -

вновь родиться и вновь пропасть.

И вода моя как роса,

одеяло – ковер лесной.

И все чудятся голоса,

что любил я здесь той весной…

* * *

Слышишь меня? – я рядом,

только дышать не смею

там, где над мокрым садом

дождь говорит с сиренью.

Там, где в траве продрогшей

греются ветви вишни,

и непосильной ношей

тучи лежат на крыше.

Чувствуешь? Это слезы -

радость нередко плачет,

словно роняет звезды

месяц чужой удаче.

Помнишь, как месяц этот

был молодым и сильным?

И танцевало лето

вальс на перроне пыльном.

А на рассвете песней

нас будоражил ветер,

и уплывали вместе

в пенной морской карете.

И перед сном-закатом

страстно молились чуду…

Слышишь, с тобой я рядом

буду теперь повсюду!

* * *

Мой друг печальный дьявол

искал напрасно мысли,

которые ронял он

в загубленные жизни.

Лукавый мой приятель

искал небес прощенье,

и силу, что растратил,

забыв предназначенье.

И души, что сроднились

с грехом в смертельных спорах,

в химеры превратились

в покинутых соборах.

А он рыдал как ветер,

кружащий в преисподней,

на золотой комете

искал сады Господни.

Среди мгновений быстрых

по моему собрату

огнем страстей нечистых

зажгу свою лампаду.

* * *

Мне до берега большого не доплыть,-

не затем сюда пришел я, чтоб любить,

не затем шел по следам речной фольги

чтобы снова удалиться от реки.

Белоснежная долина зимних роз

рассмеется как-то тихо, не всерьез

над словами, что отдали трепет зря

недостойным пилигримам ноября.

Снегом выбелены печи, стол пустой.

Что ж стучишься, человече, на постой?

Или холодно на улице в жару

что пришел ты веселиться на пиру?

На пиру, где нет ни мертвых ни живых,

на пиру, где все мелодии немых,

где не будет для веселия конца,

и не видно средь злодеев молодца.

Стань мне сыном – я воскресну на глазах,

пусть часы нам взвесят время на весах,

и задышит жизнью новый поворот,

все, что соткано бумагой – оживет.

* * *

Стакан еще просил вина,

вспотев от скуки.

И тень разбитого окна

легла на руки.

Скрестились взгляды на стене

в нетрезвой пляске.

Часы стояли в тишине

чужой и вязкой.

Плыл дым над сломанным столом,

чертил узоры,

и бритвой мертвое стекло