И далее, Ассаджиоли и его последователи предлагали разделить психическое бессознательное на три части: низшее, среднее и высшее. Смысл такого разделения, по мнению этих авторов, заключается в возможности персонализации низшего бессознательного, ответственного за физиологические функции, в образе Внутреннего Целителя. С этой сущностью, при определенных условиях, можно вступать в диалог, сотрудничать и получать помощь в плане преодоления болезненных явлений. Среднее бессознательное ответственно за наши знания, мысли и опыт. Оно может быть персонифицировано в образе Внутреннего Мудреца, с которым можно советоваться по многим вопросам (и как же здесь не вспомнить «демона» Сократа, с которым этот гениальный философ вел диалог по всем важнейшим вопросам, включая вопрос собственной смерти). Высшее бессознательное отвечает за трансцендентную функцию. Эта инстанция – некий «филиал» божественного в поле нашей психики со всеми выводимыми отсюда следствиями. Ассаджиоли считал, что психосинтез помогает «обнаруживать в себе неизвестные прежде способности, свое истинное призвание, свои высшие потенциальные возможности, которые пытаются выразить себя, но которые мы нередко отвергаем и подавляем из-за непонимания, предубежденности или страха» (Р. Ассаджиоли, 1994).
Идеи Ассаджиоли получили свое дальнейшее развитие в методологии психотерапевтической работы с субличностями, которой в психосинтеза уделяется существенное внимание (Т. Йоуменс, 1994). Пьеро Фануччи – ученик и последователь Ассоджиоли – характеризовал феномен субличности следующим образом: «Субличности – это психологические образования, подобные живым существам, сосуществующие в общем пространстве нашей личности. Каждая субличность ведет собственный стиль жизни и имеет свои собственные движущие мотивы… В каждом из нас – толпа. В этой толпе может находиться бунтарь и мыслитель, совратитель и домохозяйка, саботажник и эстет». И здесь же Фануччи ссылается на метафорическое воплощение этой идеи в следующих строках португальского поэта Фернандо Пессо: «В каждом углу души моей алтарь иному божеству» (П. Феруччи, 1994). В чем, конечно, можно усмотреть прямые аналогии с возможностью актуализации духовных сущностей из пластического поля психики. Роберто Ассаджиоли и его последователи полагали, что идее психосинтеза более всего соответствует метапозиция того, что «это не психика находится внутри нас, а мы находимся внутри психики». И эта мета-позиция, безусловно, созвучна идеям первичного панпсихизма. Таким образом, психосинтез, в его теоретическом и практическом плане, можно считать блестяще организованным шагом в развитии интеллектуального наследия великих предшественников первородной эпистемологической эпохи.
Здесь следует сказать и о методе транзактного анализа Эрик Берна и его последователей (Э. Берн, 1988, 2008; С. Б. Карпман, 2016), который так же рассматривает и обосновывает возможность актуализации личностных статусов субъекта из общего поля его психики. Под последними здесь понимаются обособленные функциональные концепты – «части» и, одновременно, актуальные состояния осознаваемой личности субъекта. Актуальные личностные статусы исследуются в плане их адаптивной состоятельности, вектора и полноты функционирования, и с учетом особенностей их формирования. Основная терапевтическая идея здесь заключается в осознании и принятии клиентом факта такого психического «схизиса», преодолении имеющихся искажений и дефицита в функциональной структуре личностных статусов и аспектах их взаимодействия во внутреннем и внешнем коммуникативном пространстве. А так же – возможности эффективного управления адаптивной функциональной активностью дифференцируемых личностных статусов из мета-позиции взрослого «Я» клиента. То есть, человек должен научиться управлять своими же «духовными сущностями», в чем, собственно, и заключается смысл эффективной самоорганизации по Эрику Берну.
В этом же ряду следует отметить и психотерапевтический подход, используемый Карлом и Стефани Саймонтонами (2001) в работе с больными раком, в рамках которого процессам персонификации, визуализации и взаимодействию с фигурой Внутреннего Наставника уделяется большое значение. А так же – метод этнопсихотерапии М. Гауснера и З. Кочевой, основанный, в том числе, и на почти буквальном воспроизведении фольклорных, в том числе магических ритуалов и мистерий, призванных актуализировать архетипическую духовную сущность клиентов (цит. по Б. Д. Карвасарскому, 2000).
И, конечно, необходимо обратить особое внимание на те направления психотерапии, в которых первородные магические психотехнологии по управлению параметрами сознания-времени были заново переоткрыты, доработаны и интерпретированы с позиции современных подходов и установок.
Речь здесь, в первую очередь, идет о направлении гипнотерапии со всеми его классическими и современными вариациями. А так же – о методе трансперсональной психотерапии, который, в существенной степени, можно считать подлинным ренессансом первородных духовных практик.
В отношении направления гипнотерапии сказано многое. Пожалуй, даже можно утверждать, что ни одна психотехнология не удостаивалась такого пристального внимания исследователей и практиков, начиная со времен «незапамятной» архаики, и заканчивая близкими к нам периодам изучения измененных состояний сознания (Г. Хант, 2004; Е. П. Гора, 2005; А. Г. Сафронов, 2008; Е. П. Р. Орстейн, 2011; Ч. Тарт, 2012; К. Мартиндейл, 2012; Дж. Гоуэн, 2012; А. Дейкман, 2012; А. Ревонсуо, 2013). С большой долей уверенности можно считать, что в исторической перспективе гипнотерапия претерпевала, возможно, наиболее драматические изменения как в отношении собственно технического подхода к ее оформлению, так и в отношении терапевтических (экологических) контекстов использования данной технологии. Такого рода динамика и новации описываются в многочисленных классических трудах по гипнозу и гипнотерапии, позже – в руководствах по эриксонианскому гипнозу (Мильтон, Г. Эриксон, 1994, 1995, 2000; Мильтон, Г. Эриксон, Э. Л. России, 1995; М.Н Гордеев, 2008; М. Гинзбург, Е. Яковлева, 2017). И далее – в монографиях и руководствах по модифицированным техникам современной гипнотерапии (Д. Гриндер, Р. Бэндлер, 1994; Ж. Беккио, Ш. Жюслен, 1998; М. Кинг, Ч. Цитренбаум, 1998). В этих же, классических и современных трудах представлен весь набор возможных интерпретаций гипноидных состояний – начиная с «вмешательства божественных сил», психотехнических концептов «внушения» и заканчивая современными теориями, выстроенными в духе нейробиологического редукционизма – ни одну из которых нельзя считать удовлетворительным. И лишь с позиций проработанных фундаментальных и прикладных концептов феномена психопластичности проясняются и потрясающая пластика отдельных компонентов и комплексов психических свойств, процессов и состояний, присущих психике человека, и условия, в которых это базисное качество психического проявляется в полном объеме (А. Л. Катков, 2018).
Что же касается метода трансперсональной психотерапии, то о его сродстве с «архаическими» духовными практиками прямо заявляют основатели и энтузиасты использования данного подхода (С. Гроф, 1994, 1995; Ч. Тарт1997; К. Уилбер, 1998; В. В. Козлов, В. В. Майков, 2007; В. В. Козлов, 2010). Особенно примечательно здесь то, что трансперсональная психотерапия в своем развитии во многом повторяет непростой путь, проторенный первородными духовными практиками – от воздействия на сознание адепта психоактивными веществами растительного происхождения и получения, таким образом, всего сонма «божественных», «космических» переживаний, до отказа от психоактивных стимулов, и использования «слов силы», специальных медитативных практик.
Относительно методов так называемой духовной психотерапии пока что можно сказать лишь то, что речь в данном случае идет либо о экологически выверенной проработке хорошо известных религиозных тезисов. Либо, что случается значительно чаще, о продуманной – в духе ранее упомянутых психотехнических концептов – интерпретации не вполне оформленных и осмысленных фрагментов духовного опыта, уже полученного клиентом.
То есть, о каком-либо принципиально новом подходе профессиональной психологической или психотерапевтической работы с феноменом Веры, радикально отличающемся и заведомо более эффективном, чем, например, устоявшаяся религиозная или духовная практика, здесь речи не идет.
Такой авторитетный специалист как Генри Фредерик Элленбергер в своем фундаментальном труде «Открытие бессознательного» (1970) прямо говорит о том, что в смысле концептуальной целостности, мета-технологического оснащения и общей эффективности современные психотехники безусловно проигрывают будто бы «архаическим» психотехнологиям. Признанный авторитет в истории магии, религий и духовных практик Мирча Элиаде (1971) в одном из своих последних произведений прямо говорит о «Ностальгии по истокам». А по данным выдающегося эксперта Скотта Миллера (2013, 2017), в чьей компетенции не приходится сомневаться, в последние десятилетия все большая часть населения разворачивается в сторону даже и не традиционных религиозных и духовных практик, а «магического и эзотерического «новодела», не обнаруживающего каких-то существенных, т. е. статистически значимых различий в эффективности, в корректном сравнении с современными наукообразными психотехнологиями.
Вопрос, следовательно, в том насколько необходимы обновленные подходы в понимании и оживлении – с использованием подлинно инновационных психотехнологий – духовной жизни современного человека, а если необходимы, то что нужно сделать, чтобы они появились.
Некоторые данные о динамике распространения современных психотехник и способах нормативного регулирования психотехнологической деятельности
Основная тенденция последних десятилетий – это «взрывной» характер распространения как новых классов, так и – в еще большей степени – конкретных психотехнических номинаций.
По результатам проведенного нами интернет-исследования (контент-анализ интернет-презентаций новых психотерапевтических, консультативно-психологических и тренинговых технологий в период 2021—2023 гг.) только за последние три года в доступном интернет-сегменте появилось 962 сообщения о новых номинациях только лишь по трем, достаточно традиционным психотехнологическим группам.
В то время как по другим группам, и особенно по группе компьютерных психотехнологий, можно говорить о темпах роста появления новых номинаций на порядки превышающих вышеприведенные данные. Однако, для «предметного» исследования тенденций в обозначенном психотехнологическом сегменте, в свою очередь, необходимо использовать специальные исследовательские технологии с соответствующим программным обеспечением, генерация которых, надеемся, дело ближайшего будущего.
В частности, по данным более чем из полутора тысяч интернет-источников речь идет о развивающих компьютерных играх, трансформационных играх, специальных технологиях дополняемой реальности, используемых для создания профессиональных тренажеров в секторе рискованных профессий, а так же для формирования разнообразных модульных стимулов в программах реабилитации больных, инвалидов и лиц с тяжелыми физическими дефектами.
Далее, следует иметь ввиду сверх-интенсивные тенденции по генерации и распространению психодиагностических технологий, в том числе, и в первую очередь – технологий компьютерной психодиагностики. А также – тенденции к созданию и масштабному внедрению комплексных, диагностико-коррекционных компьютерных психотехнологий, которые позиционируются как «уникальные, совершенно безопасные и прецизионные точные программы выявления и решения многочисленных проблем, предохранения работающего человека от переутомления, стрессов и болезней за счет раскрытия собственных резервов организма. В основе двух главных психотехнологических процессов – компьютерного психосоматического анализа и психосоматической коррекции на неосознаваемом уровне лежат современные представления об организации и особенностях функционирования неосознаваемых сфер психики».
На «подходе» – не менее, а скорее всего и еще более впечатляющий рост темпов создания и реализации технологий, действующих в зоне стыка ИИ и психики человека. Уже сейчас в интернет-пространстве стандартную процедуру консультативной помощи реализуют роботизированные программы искусственного интеллекта. И по некоторым, усредненным статистическим данным, сконструированные таким образом роботы (например, консультирующий робот по имени «София») делают это не менее успешно, чем «живые» консультанты.
Безусловно, такое «взрывное» распространения психотехнологий обусловлено еще и тем, что собственно психотехническое воздействие, будучи – по своей сущностной природе – информационным взаимодействием, повторяет тенденции информационного «бума» Новейшего времени, лишь с некоторым, едва заметным для глаза придирчивого исследователя, запозданием. Так, в поле информационного взрыва Новейшего времени можно проследить отчетливые тенденции перераспределения внимания исследователей от собственно предмета информации (И. И. Гришкин, 1973; Н. Винер, 2001; Р. М. Юсупов, В. П. Котенко, 2007; Л. Бриллюаэн, 2010; Г. Хакен, 2014; А. А. Хлебников, 2014; Г. Джеймс, 2016; П. Е. Эльясберг, 2019; А. Д. Урсул, 2020; С. Г Басиладзе; Р. Л. Стратонович, 2021; Д. С. Чернавский, 2021) – к проблематике сложнейшего взаимодействия феномена информации с психикой человека. То есть, – с тем, совершенно особенным конструктом реальности, который, к тому же, сам по себе олицетворяет информационный уровень этой сложнейшей категории. В качестве примера здесь можно привести работы В. И. Степанского «Психоинформация» (2006), Н. Попова «Отражение, Идеальное, Информация», (2010); С. А. Ивановой, А. Г. Суетина «Хождения по дебрям информации или алгоритмы понимания» (2019). И далее – акцентированное внимание к важнейшей проблеме обеспечения безопасности в информационном пространстве (С. В. Кобзева, 2009; А. А. Малюк, О. Ю. Полянская, 2016; И. Ю. Алексеева, 2016; В. К. Белозеров, П. Д. Зегжда, В. Н. Щербаков, 2017; Е. И. Галяшина, В. Д. Никишин, 2023).
Аналогичные тенденции перераспределения акцентов внимания исследователей от собственно предмета психотехнической сферы к проблематике обеспечения безопасности в сфере психотехнологических коммуникаций мы видим, например, в работах Н. А. Польской (2017); А. В. Молокоедова, И.М Слободчикова, С. В. Франц (2017); Н. С. Ефимовой (2021); В. А. Кувакина (2021); Ю. Б. Холодовой (2022). Исследователи – чем дальше, тем больше – отходят от схематизированных моделей и поверхностного понимания процессов, происходящих в поле массовых коммуникаций (М. М. Назаров, 1999; Н. Н. Ростова, 2022); а также – проникаются проблематикой сложной динамики формирования такого «запутанного» культурного явления, как мода и, особенно, информационная, медийная мода (М. И. Килошенко, 2006; В. С. Сапожникова, 2024).
Следует отметить и появление в последние годы все большего количества серьезных работ, оценивающих негативное влияние традиционных и, особенно, современных психотехнологий на человека, группу, общество в целом. А также – исследующих «информационную генетику» и глубинные механизмы такого влияния (например, сборник произведений известных авторов-исследователей – всего 19 статей – под обще редакцией составителя К. В. Сельченок, 2002; С. Хассен, 2003; Т. Лири, М. Стюарт, 2022; А. А. Швырина, 2023; А. Бек, 2023; П. Кауфман, 2024). В этих работах, в частности, раскрывается впечатляющая панорама все более растущего сектора «черных», манипулятивных и очевидно вредных для психического здоровья человека, группы, общества – психотехнологий, обслуживающих интересы конкретных людей, криминальных или полукриминальных групп, либо же интересы политических кланов, «легально» действующих в информационном пространстве.
В данной связи, прорабатываются варианты нормативного, в частности законодательного регулирования психотехнологической деятельности. Однако, приходится констатировать, что высказываемые здесь точки зрения чаще всего основываются на личных предпочтениях и эмоциональных реакциях их авторов. В то время, как в данном случае требуются глубокие знаниях истории вопроса, соответствующих юридических норм и успешных прецедентов нормативного регулирования психотехнологической деятельности, если не в целом, то в каком-либо значимом секторе – т.е. знания экспертного уровня. В противном случае, существуют высокие риски такого разворота событий, когда будто бы благие намерения трансформируются в абсолютно неприемлемую практику «ломания дров» в сложно организованном пространстве психотехнологической деятельности. Все сказанное касается и процесса обсуждения законопроектов Российской федерации: «О психологической помощи», продолжающегося более 10 лет; «О психотерапевтической помощи», обсуждение которого ведется с начала 90-х годов прошлого столетия (О. В. Бермант-Полякова, 2013; Н. Д. Линде, 2014; В. В. Макаров, 20144 Н. В. Кисельникова, 2017; А. Л. Катков, 2018).
В отношении телеологической динамики используемых в Новое и Новейшее время психотехнологий в сравнении с периодом «архаики», можно утверждать, что эпохальные цели улучшения человека, или – как бы мы сейчас сказали – повышения адаптивных кондиций человека, группы, общества, существенно не изменились. Прописанные во многих гностических, религиозных и некоторых этических доктринах, идеи формирования сверх-человека остались прежними (Л. Берг. 2019). Однако, в отношении функциональной «заточенности» используемых в сравниваемые исторические эпохи психотехнологических инструментов ситуация несколько иная. Психотехнологическая «архаика» в основном была ориентирована на суперресурсные инстанции психического, персонифицированные в образе богов, духов, ангелов и прочих духовных сущностей. В то время как психотехнологический инструментарий последующих эпох – в полном соответствии с доминирующими установками респектабельной науки – оказался более прозаичным и прагматичным, т. е. ориентированным на диагностику и форсированное развитие определенных психических свойств, процессов, состояний. При условии того, что эффективность такого психотехнологического взаимодействия может и должна быть измеряема в проработанной системе параметров и индикаторов (А. В. Мищенко, 2019; И. В. Катерный, 2021).
Психотехнологии как самостоятельное направление профессиональной деятельности: истоки, становление, настоящий статус
Старт истории психотехнологий. выступающих теперь под своим современным именем (термин «психотехника», переросший затем в определение «психотехнология» был предложен выдающимся немецким психологом Уильямом Штерном), был дан в 1908 году с изданием фундаментального труда «Основы психотехники». Автор этого замечательного труда Гуго Мюнстерберг – известный немецкий психолог и философ, ученик Вильгельма Вундта, профессор Фрайбургского и Гарвардского университетов, руководитель экспериментальной психологической лаборатории – рассматривал психотехнику как новую науку, выводимую из области прикладной психологии, и обладающую собственным предметом и систематизированной методологией. И вместе с тем, в предисловии ко второму изданию книги Мюнстерберг утверждал буквально следующее: «… только в психотехнике и выявляется подлинное значение объяснительной психологии и, таким образом, в ней завершается система психологических наук» (Г. Мюнстербеог, цит. по изд. 1996). Мы бы здесь добавили – «… а также завершается и продолжается система наук о психике», ибо психология изначально задумывалась Рудольфом Гоклениусом (1590) и Оттоном Касманом (1594) прежде всего как зонтичная наука для всех направлений, предметом которых является феномен психического. Но об этом чуть позже.
Будучи беспристрастным исследователем, Гуго Мюнстреберг дал жесткую, объективную оценку того состояния, в котором находилась психотехническая науки того времени: «До сих пор вообще не было попытки обозреть область психотехники во всем ее объеме; нет ни одной книги, которая была бы посвящена это задаче. Может возникнуть вопрос, наступило ли уже время для для ограничения этой области науки во все ее целом и прежде всего для систематического изложения ее. Раз многое остается в ней еще невыясненным и почти незатронутым. Во многих областях психотехники мы имеем пока только вопросы, без каких-либо ответов, а в некоторых областях даже этим вопросам до сих пор не придано сколько-нибудь ясное выражение». И, собственно, все разделы великолепного труда Мюнстерберга, и были блистательной попыткой идентификации ключевых вопросов и сущностных ответов на эти вопросы, возникающие в сфере обозначенного им научного направления. Но также – обзором имеющихся на то время психотехнических достижений в следующих, актуальных и ныне и присно, областях: психологическое предсказание (диагностика, прогностика – авт.), психологическое воздействие, общественный порядок, здоровье, хозяйство, право, воспитание (в том числе образование – авт.), искусство. При том, что широта раскрываемого здесь ассортимента – и по основным сферам применения и в отношении содержания подразделов по каждой спецификации – не могут не вызвать уважение и восхищение даром научного предвидения, так же как и талантом прагматического воплощения такого редкостного дара у основоположника научной психотехнологии Гуго Мюнстерберга.
Специально следует отметить и то обстоятельство, что в продолжении следующего, более чем векового периода «заветы» Мюнстерберга по развитию рассматриваемого научного направления активно выполнялись именно в части прикладного вектора – разработки профессионально ориентированных психотехнологий. Главный тезис Мюнстреберга о необходимости выведения психотехники в отдельное научное направление не вызвал особого энтузиазма в научном сообществе, а все более или менее значимые психотехнические достижения «переправлялись» в изначальный сектор прикладной психологии.
Данные тенденции отмечались повсеместно – и на так называемых «дальних» рубежах (Вирджиния Н. Квин, 2000; Ги Лефрансуа, 2003). И, разумеется, на «ближних» подступах – вначале в Советском Союзе, а позже – во многих пост-советских республиках (С. Г. Геллерштейн, изд. 2018).
Следует сказать о еще одной, «боковой ветви» вот этого психотехнического мейнстрима – более или менее удачных попытках трансформации и распространения соответствующим образом преобразованной идеологии и практики отдельных психотерапевтических направлений в общее поле психотехнологий. В данном конкретном случае речь идет о проекте «Индивидуальной психологии» известного ученого-психолога Альфреда Адлера, начинавшего с классического психоанализа, но в последующем разработавшего собственную психотехническую концепцию.
Изначально Адлер ощущал острое неудовлетворение теми «рецептами» общественного бытия, которые предлагались современной ему наукой, в том числе науками о психике (а в последующем и психоанализом). В своей статье «Критические рассуждения о смысле жизни», опубликованной в 1925 году, Адлер писал о том, что: «Развитие науки и техники идет большей частью в направлении удовлетворения корыстолюбия и алчности отдельных влиятельных групп и скорее препятствует, чем способствует гармонии человеческого общежития». Относительно главной причины такого кризисного состояния важнейшего социального института науки Адлер высказывался следующим образом: «Остро ощущается недостаток глобальных точек зрения; результаты повсеместно налицо – стремление к сиюминутному успеху, одностороннее потребительство… крикливое и малоосновательное превознесение, как правило, недалеких „теорий“ о положении вещей в мире, которые быстро сменяют друг друга» (А. Адлер, цит. по изд. 1997). В противовес Адлер обосновывал точку зрения о том, что необходимо неустанно вести поиск глобальных смыслов бытия, выводимого за рамки жизни отдельного человека, но также и опираться на смыслы и порядки, которые рождаются только лишь в активно взаимодействующем сообществе людей. В частности, Адлер высказывался следующим образом: «Поиски всякого отдельного человека безотчетно пронизаны волей целого и составляют крохотную частицу силы, движущей все человечество… Если бы обладали пониманием смысла жизни, то развитие человеческого рода по восходящей стало бы сознательным и целенаправленным. Мы могли бы определить, – пусть не с полной уверенностью, – по какому пути нам двигаться… Смысл жизни стал бы компасом, направляющим наши усилия. Тогда отпала бы необходимость в худосочной теологии, которая сегодня указывает нам на близлежащие цели и отвлекает от света, издалека освещающего наш путь, и мнимые, скороспелые ценности наших дней были бы сокрушены взвешенным суждением нашего крепнущего самосознания» (А. Адлер, цит. по изд. 1997). По содержанию настоящего фрагмента можно с уверенностью говорить о том, что Адлер, декларирующий решительный отход от принципиальных установлений психоанализа, в части отношения к религии остался на позициях Фрейда (последний, как известно, относился к религиозной идеологии более чем скептически). При том, что сам Адлер так и не предложил какого-то внятного альтернативного описания и объяснительной модели «далекого света, освещающего наш путь».
Что же касается раскрытия содержания второго основополагающего тезиса, то в статье с интригующим названием «Спасение человечества с помощью психологии» (1925) Адлер говорит следующее: «История судит человеческие действия по степени обнаруживающегося в них чувства общности. Величие и ценность признаются только за такими деяниями и событиями, которые проникнуты чувством общности и ведут к благу всех». И далее Адлер высказывается относительно того, каким же образом должна складываться вот эта спасительная и существенно обновленная человеческая общность: «Если наш мир должен быть спасен, то только благодаря тому, что человек поднимется на уровень, когда он перестанет вести себя как ребенок… подвергая себя опасности уничтожения вследствие злоупотребления своей силой. Трудно сказать, откуда к нам должно прийти это новое воспитание, но во всяком случае не от той новой психологии, которая выдвигает требование внести порядок в хаос слепых сил, действующих в человеческом бессознательном» (А. Адлер, цит. по изд. 1997). То есть главный вектор «спасительных усилий», по Адлеру, это все же акцент на эффективную социализацию и проработанную этическую основу межличностного и группового взаимодействия, за счет чего исходно сформированные комплексы неполноценности у существенной части населения имеют все шансы трансформироваться в зрелое и «крепнущее самосознание». Тогда-то, согласно Адлеру, все отмеченные искажения в формировании индивида и препоны к позитивной социальной динамике уступят место процессам поступательного индивидуального и социального развития. Что, собственно, и представляет некий прообраз социальной психотерапии в общем контексте разработанной Адлером концепции индивидуальной психологии.
Полагаем, что такого рода «экспансия» обособленного психотехнологического сектора (будь то психотерапия, консультирование или иные выделяемые группы психотехнологий) с претензией на статус мета-модели социальной психотерапии оправдана лишь в случае основательной методологической проработки вектора дифференциации-интеграции с другими актуальными психотехнологическими кластерами. Чего в данном случае не отмечалось.
В отношении тенденций формирования психотехнологического пространства в бывшем Советском Союзе и далее, в Российской Федерации, можно сказать, что такого рода эпопея была поистине драматичной еще и по привносимым идеологическим обстоятельствам. И если история непримиримой борьбы с «вейсманизмом-морганизмом» – а именно так в 30-е годы прошлого столетия, в реакционных идейно-научных кругах обозначалась прорывная наука генетика – доподлинно известна, то история искоренения поднимающейся в стране «так называемой психотехники», во многом, остается в тени.
Надо сказать, что уже к середине и особенно к концу 20-х годов прошлого столетия – то есть, удивительно быстро – страна начала «оживать» поле пережитых революционных потрясений и буквально впитывать все прогрессивные на тот момент тенденции в сфере передовой науки, в том числе и в секторе наук о психике. Так, в 1920 году была основан Центральный институт труда (ЦИТ) с идеей лабораторного исследования индустриальных психотехнологий. А уже к концу 20-х годов психотехнология получила широкое распространение. И уже с начала 30-х годов масштабные исследования велись по рационализации – с использованием наработанного психотехнического потенциала – трудовых приемов в металлургической, машиностроительной, химической промышленности, в других сферах организованной трудовой деятельности, в отдельных областях организации производственного обучения, совершенствования орудий труда, органов управления и проч.
Но не только. В область приоритетных исследовательских интересов одного из интеллектуальных лидеров психотехнологического движения того времени, профессора С. Г. Геллерштейна входила и глубинная методологическая – как бы мы сейчас сказали, собственно эпистемологическая – проблематика. Так, например, в своей публикации 1932 года, Геллерштейн писал следующее: «Чтобы понять правомерность той или иной психотехнической проблемы, необходимо методологически разобраться в скрывающейся за каждой проблемой психологической концепции… Задача нашей теории – разобраться в методологических основах каждой психотехнической проблемы» (Цит. по изд. 2018). А судя по тому интересу, который Геллерштей обнаруживал к трудам Жана Батиса Ламарка, в которых ставилась сущностная проблема взаимоотношения и взаимодействия психического и биологического в живых организмах, и далее – механизмов «мягкого» наследования приобретений психического следующим поколениям (сейчас мы бы сказали – проблема трансляции эпигенетических механизмов в собственно генетическую программу наследования), выводимая им эпистемологическая проблематика охватывала ареал авангардной науки в целом.
Далее, можно отметить и формирование «боковой психотехнологической ветви», благодаря инициативной психоаналитической деятельности С. Н. Шпильрейн, известной своими новаторскими психоаналитическими трудами, но также – благодаря тесному сотрудничеству с основоположником психоанализа Зигмундом Фрейдом и автором концепции аналитической психологии Карлом Густавом Юнгом. По инициативе Сабины Николаевны Шпильрейн в Москве был открыт детский дом-лаборатория «Международная солидарность», где, в том числе, воспитывались дети самых высокопоставленных советских чиновников.
Вот эта восходящая психотехнологическая линия была прервана в середине 30-х годов прошлого столетия в связи с идеологической компанией «поиска врагов», в том числе и в сфере наук о психике, а психотехнология – как новейшее приобретение из «сомнительного источника» (С. Г. Геллерштейн, к примеру, в своих публикациях ссылался и на Уильяма Штерна – автора термина «психотехника»), оказалась более чем удобной мишенью.
Примат биологической, нейрофизиологической «материи», с ограниченно понимаемыми механизмами организации и регуляции психических процессов был закреплен первой Павловской сессии Академии наук СССР, проведенной совместно с Академией медицинских наук СССР (1950), на которой было объявлено, что вся медицина, педагогика и биология должны опираться на павловское учение. При этом, у идейных проводников такого решения даже и мысли не возникало, что эксперименты великого ученого, лауреата Нобелевской премии И. П. Павлова можно интерпретировать, в том числе, как доказательство потрясающей пластичности сфер психического, первичности психогенеза, а затем уже и функционального нейрогенеза.
Все сказанное послужило прологом и к «трудной судьбе» советской психотерапии, которая, после славного и многообещающего начала в конце 20-х годов, краха 30-х годов, лишь 31 мая 1985 года приказом МЗ СССР №750 была признана отдельной врачебной специальностью. Но далее, все предложения и законопроекты о выведении профессиональной психотерапии в статус самостоятельной профессии и отдельной научной дисциплины получали отрицательные отзывы, в первую очередь от психиатрических и психологических институций.
Если же вернуться к проблеме невосприимчивости научного сообщества к центральному тезису Гуго Мюнстерберга, и рассмотреть это «странное» обстоятельство с точки зрения углубленного эпистемологического анализа – а мы обязаны это сделать, – то становится предельно ясно, что ключевой тезис о «завершении системы психологических наук», как необходимом условии признания обоснованности претензий психотехники (психотехнологии) на статус самостоятельного и состоятельного научного направления так и не был подкреплен адекватным концептуальным и теоретическим обоснованием. Собственно эпистемологическая составляющая, не говоря уже о всех других обязательных компонентах исследовательского алгоритма сущностного решения этой фундаментальной задачи, оказалась почти неподъемной даже и для авангардного ареала науки Новейшего времени. Ну а в период жизни Мюнстерберга, да и в последующие десятилетия таких разрешающих способностей ни в одном секторе науки, и тем более в секторе наук о психике просто не было.
Отсюда становится понятно почему же «родимые пятна», отмеченные еще отцом-основателем – фрагментарность, разобщенность, отсутствие системообразующего стержня и проч. – столь упорно наследовались и продолжают возрождаться в попытках осмысления универсальных характеристик предметной сферы психотехнологий. По всей видимости, это, наиболее распространенное явление в секторе наук о психике – «хождение по замкнутому эпистемологическому кругу», – проистекает из тех же причин несостоятельности фундаментального эпистемологического базиса.
В качестве иллюстрации последнего тезиса рассмотрим наиболее распространенные определения психотехник и психотехнологий, а также принципы выведения классификаций в исследуемой сфере.
Наиболее распространенные определения психотехник и психотехнологий
«Психотехника есть наука о практическом применении психологии к задачам культуры» (Г. Мюнстерберг, 1908). При этом понятно, что используемый здесь термин «культура» Мюнстерберг понимал в широком смысле цивилизационных достижений человечества. В этом определении акцент сделан на понятный «исходник» психотехник, в то время как завершающий и в существенной степени придающий целостность научной психологии (а по нашей версии – сектору наук о психике в целом) в данном случае остается в стороне.
В самом популярном интернет-справочнике акцент делается лишь на раскрытие семантической составляющей интересующего нас определения: «Термин «психотехнология» имеет в своем составе три компонента: «психо» – душа; «тэхнэ» – буквально означает «искусство», «умение», «мастерство», искусство активного преобразования, изменения и управления; «логос» – «учение», «наука» (Википедия, elibrary.sgu.ru).
С точки зрения С. В. Фроловой (2011) «Психотехнология – это наука о практическом использовании психологических техник управления психическими состояниями личности и группы с целью создания оптимальных условий для актуализации индивидуальных и групповых психологических ресурсов. Она тесно взаимосвязана с общей, социальной, консультативной психологией, психологией развития, учитывает накопленные научно-практические знания клинической психологии и опирается на разработанные подходы к оказанию психологической помощи в психотерапии. Психотехнология как наука рассматривает психику человека как динамическую систему, обеспечивающую взаимодействие человека с окружающей средой». В данном, достаточно противоречивом определении психотехнология предстает: 1) как собственно техническое воплощение прикладной психологии; 2) как более широкая адаптивная характеристика сложной системы человек-среда. Однако последний тезис какими-либо сущностными аргументами из арсенала авангардных наук о психике в данном случае не подкрепляется.
Известный российский психолог В. В. Козлов (2011) дает следующее обобщающее определение: «Под психотехнологией понимается система категорий, принципов и моделей, описывающих психическую реальность, человеческое существо или социальную группу как развивающуюся целостность, сориентированная на практическую работу с индивидуальной психикой или групповой психологией, и включающая в себя конкретные методы, приемы, умения и навыки по целенаправленному преобразованию личности и группы». Тем не менее, ключевые характеристики собственно системы «категорий, принципов и моделей» здесь не представлены.
Другой известный российский специалист-психолог Н. Д. Узлов (2012) в своем определении также выделяет и отчасти конкретизирует этот объединяющий принцип: «Психотехнология – это организованная и продуктивная деятельность людей в различных сферах социальной практики, ориентированная на эффективное решение психологических задач с заранее определенным социальным эффектом, и представляющая собой совокупность приемов, средств и методов психологического воздействия и влияния, объединенных определенным алгоритмом их применения». Остается прояснить вопрос того, существуют ли некие универсальные характеристики алгоритмов применения используемых психотехнологий, или же речь идет об алгоритмах (протоколах), специфических для каждой используемой психотехнологии. И тогда, какие универсальные рубрикации должен содержать психотехнический протокол? Вопрос идентификации такого же универсального принципа построения психотехнологий в данном случае не ставится.
В еще более проработанном – в смысле широты и уровней понимания предметной сферы психотехнологий – определении, данным известным российским специалистом в сфере политтехнологий, управленческих технологий, доктором психологических наук А. П. Ситниковым (2014) описывается четыре возможных значения понятия «психотехнология». При этом, исходным понятием выступает «совокупность действий и операций».
Значение I: психотехнология как реально осуществляемая упорядоченная совокупность действий и операций, или «осуществление психотехнологии».
Значение II: психотехнология как способ организации упорядоченной совокупности действий и операций в определенную целенаправленную последовательность или ориентировочная основа действий (ООД) – «первичная форма существования психотехнологии».
Значение III: психотехнология как описание научными средствами целенаправленной последовательности действий, выявление их упорядочивающей основы, изучение закономерностей в способах организации действий с целью использования наиболее эффективных из них. Этому значению может соответствовать «психотехнологическое исследование».
Значение IV: психотехнология как результат описания осуществляемых способов организации действий и операций, нацеленный на его практическое применение, схема ориентировочной основы действий (схема ООД) – совокупность различной предметной информации, ориентиров и указаний по совершению действий. Этому уровню соответствует «реализация психотехнологии».
В данном многоуровневом определении для нас особенный интерес представляет третья версия, в которой упоминаются «научные средства выявления упорядочивающей основы, изучения закономерностей в организации (психотехнических – авт.) действий», то есть описывается некий каркас или самые общие методологические требования психотехнологического исследования. Однако специфика такой упорядочивающей основы не раскрывается. Что также – по умолчанию – можно понимать и как переадресацию к сектору прикладной психологии.
Психолог и специалист-методолог в сфере психотехнологий Ю. В. Пахомов (2022) считает, что в узком смысле психотехнологии определяются – как искусство и система приемов, позволяющих человеку ориентироваться в своем внутреннем мире, сознательно контролировать свои психические процессы, произвольно управлять работой своего сознания и психики. В широком смысле, психотехнологии – системы формирования и воспроизводства психики и сознания больших человеческих общностей: государства, этносов, социальных слоев, религиозных конфессий. То есть, сам по себе термин «психотехнология» трактуется в данном случае весьма широко (например, как культурный код), что также может затруднять процесс выведения предметной сферы становящегося научного направления.
Примеры актуальных психотехнологических классификаций
В данном случае следует иметь ввиду, в цитируемых источниках не всегда употребляется сам этот термин «классификация». Тем не менее, рассматривая номинацию неких психотехнических агрегаций, авторы прямо или косвенно указывали на используемые здесь принципы выведения и систематизации этих более или менее однородных групп.
Так, например, Гуго Мюнстерберг, выделяя основные – «культуральные» по его выражению – области применения психотехник, как раз и имел ввиду принцип распределения всей совокупности психотехник в соответствии с функциональной спецификой: прогностики (диагностики); непосредственного воздействия; общественного порядка; здоровья; хозяйства; права; воспитания; искусства; науки. И конечно, это есть предельно прагматический принцип классификации с опорой на области профессионального применения.
Известный ученый-психолог В. В. Козлов предлагал выделить три главных психотехнологических сектора, основываясь на «больших» целевых характеристиках: интегративные психотехнологии, оказывающие комплексное, интегральное воздействие; целевые психотехнологии, решающие определенные узкие задачи или формирующие конкретные качества; метапсихотехнологии, обучающие овладению ими.
Специалист в области психологической безопасности, инженерной психологии, доктор психологических наук Т. С Кабаченко, используя функциональный принцип, предлагала распределение психотехнологий на следующие основные группы: психодиагностические, образовательные, консультативные, коррекционные, рефлексивные.
Видный ученый-психолог, автор концепции психонетики и оригинального психотехнологического контента О. Д. Бахтияров позиционирует следующие характеристики, которые можно использовать и в классификации психотехник: функциональное предназначение; действующее начало приема, запускающего процесс; состояние, которое должно стать результатом психотехники.
Известные специалисты С. Хассен, Н. Д. Узлов выделяют секторы очевидно деструктивных, а также противодействующих им психотехнологий; номинируют и характеризуют отдельные психотехнологии этих важнейших секторов. В частности, авторами расписываются следующие психотехники с очевидно негативным спектром воздействия на человека, группу, общество: деструктивное социальное влияние (в том числе через интернет и массмедиа); манипулирование личностью; манипуляция сознанием; скрытое управление человеком; тайное принуждение личности; контроль сознания; промывание мозгов; рефлексивное управление; психоинжиниринг; психологическое кодирование; программирование; зомбирование; шизофренизация массового сознания; теневая психология, контроль поведения; информационный контроль; контроль мышления; эмоциональнй контроль; создание культовой личности. В числе противодействующих конструктивных психотехнологий С. Хассен описывает следующие: депрограммирование; консультирование о выходе; подход стратегического взаимодействия.
Авторами проекта Федерального закона «О психологической помощи в Российской Федерации» от 2014 г. по функциональному принципу выделяется: общий психотехнологический сектор «психологическая помощь»; включаемые сюда однородные функциональные группы (психологическая экспертиза, диагностика, профилактика, реабилитация, коррекция, просвещение, консультирование, психотерапия).
Авторы популярной психотехнической агрегации «Библиотека Пси-фактор» выделяют 7 психотехнических разделов, включающих описание свыше 270 психотехник. Основной принцип дифференциации по разделам – опора на достаточно произвольную систематику мишеней и собственно психотехнические характеристики. Особенно привлекательной в данном случае является возможность встроенного, моментального обращения к первоисточнику (полной цифровой версии). Что, надеемся, является прообразом будущей психотехнической энциклопедии.
Таким образом, само по себе многообразие вышеприведенных определений предметной сферы психотехнологий, предлагаемых принципов классификации свидетельствует об отсутствии необходимого методологического консенсуса (а значит и базиса), разобщенности научного и профессионального сообщества. То есть – о неготовности к полноценному процессу институционализации рассматриваемой сферы деятельности, имея ввиду состоятельные институты науки, образования, консолидированной и систематизированной практики, адекватного нормативного регулирования с акцентом на обеспечение психологической безопасности и повышение качества используемых психотехнологий.
Статус психотехнологической деятельности
В связи со всем сказанным, наблюдаемая в последние десятилетия динамика статуса психотехнологической деятельности – как в «ближних», так и в «дальних» регионах, где такую динамику в принципе возможно отследить – представляется, как минимум, диссоциированной, спорадической и неоднозначной.
По различным «большим» психотехнологическим группам, которые так и не сложились в системно-организованное психотехнологическое пространство (институциональный мейнстрим прикладной психотехнологии, конечно же, не смог вместить большую часть используемых психотехник и психотехнологий), и, тем более, – не трансформировались в общепризнаваемое научно-практическое направление, такая динамика может быть охарактеризована даже и как конфликтная, и разно-направленная.
Так например, наиболее респектабельные и проработанные психотехнологии с «хорошей» историей – психотерапия, психологическое консультирование, социально-психологические тренинги, с определенными оговорками коучинг – всеми силами стремятся дистанцироваться от о «серой», или даже «мусорной» психотехнической зоны, где действуют некие «инфо-цыгане» (данный уничижительный термин используется в масс-медиа для обозначения пара-профессионалов, т. е. лиц, без какой-либо профессиональной подготовки). При том, что четкие критерии принадлежности к той или иной респектабельной психотехнологической группе и соответствующая легализация этих норм приняты лишь в некоторых Европейских странах (Законы о психотерапии приняты в Австрии, Германии, Румынии, Финляндии, Франции) и в двух пост-советских Республиках (Законы о психологической помощи приняты в Республика Беларусь, Азербайджанская Республика).
Для носителей «больших» религиозных конфессий с их традиционным психотехнологическим оформлением, не говоря уже о более радикальных течениях – даже и респектабельные профессиональные психотехнологии, по преимуществу, вредная ересь.
Между тем, на стихийно складывающемся психотехническом рынке бурно развиваются и процветают именно «серые», и «теневые» психотехники с их такими же «теневыми» генераторами и носителями. Данное обстоятельство, требующее осмысления и анализа, интерпретируется нами как крайне неблагоприятное сочетание отсутствия внятных, конструктивных системообразующих факторов – с одной стороны (об этом уже достаточно сказано в предыдущих подразделах), и наличия множества сверх-активных драйверов, разгоняющих процесс распространения парапрофессиональных психотехник и психотехнологий – с другой стороны.
К последним – с полным основанием можно отнести непрерывные корпоративные, маркетинговые, информационные, политические войны; состояние тотальной неопределенности и сопутствующей деморализации у существенной части населения планеты (VUCA-мир, BANI-мир), стимулирующие запрос на «чудесное» супер-ресурсное воздействие сомнительных и неприемлемых – в более благоприятных социальных условиях – психотехнологий; инстинкт новизны и феномен технологической моды, искусно разгоняемые маркетинговыми психотехнологиями; агрессивное проникновение в медийное и виртуальное пространство с использованием передовых интернет-технологий многократного информационного усиления; продуманная эксплуатация нейроэкономических закономерностей поведения человека, находящегося в состоянии хронического ситуационного и, можно сказать, цивилизационного стресса.
Анти-драйверы здесь тоже хорошо известны – это противодействующие усилия организованного профессионального сообщества и все более растущий страх интеллектуальных, культурных и даже политических элит перед катастрофическим, неконтролируемым развитием ситуации (например, более чем вероятная инициация тотального, неуправляемого конфликта противоборствующих ИИ с понятными «горячими» последствиями для ныне живущих людей). Тем не менее, всего этого абсолютно недостаточно для разворота реалий в сфере взрывного распространения психотехнологий, в конструктивное русло.
То есть, противодействующие усилия уж точно не должны быть хаотичными, противоречивыми и спорадическими (а в существенной степени они как раз и являются таковыми), что, конечно же, предполагает оперативное решение обозначенных нами фундаментальных задач в сфере психотехнологий.
Сферы интенсивного (прорывного) психотехнологического развития
В самые последние годы можно отметить следующие конструктивные, а по отношению к некоторым событиям – и «прорывные» тенденции развития в мире психотехнологий.
Начиная с 2000-х годов отмечается отчетливая тенденция по адаптации имеющихся психотехнологических концепций и техник для заинтересованных групп населения, использования виртуального и информационного пространства для доведения такого адаптированного психотехнического контента до широких групп потребителей (например, А. Ю. Панасюк, 2011; Р. Янг. 2012, К. Свит, 2013; А. Л. Катков, 2018; П. А. Федоренко, 2022). Причем, речь здесь идет не о так называемой поп-психологии, но о проработанной навигации довольно сложного контента к его потенциальным потребителям с предсказуемым эффектом пользования. Словом, раскидистое «живое дерево» психотехнической практики, не дожидаясь появления «сухой» всеобъемлющей теории, расцветает и пышно зеленеет на наших глазах.
Проводится инвентаризация и психотехнологический «апгрейд» состояний измененного сознания с предсказуемым ресурсным-целебным эффектом (В. В. Козлов, 2016). В предлагаемом психотехническом контенте прорабатывается прочный и удобный – прежде всего для практикующих профессионалов (нельзя исключать, что и для парапрофессионалов, прежде всего в целях повышения безопасности и эффективности их соответствующей практики) – мост, по которому циркулирует полезная, обогащенная информация от полюса психотехнической традиции к полюсу инновационной психотехнологической практики.
Необходимо сказать и о проблесках реанимации «большого» психотехнического проекта усилиями энтузиастов-исследователей, и в первую очередь – психолога и методолога Юрия Васильевича Пахомова. В частности, он босновывает точку зрения того, что несмотря на разность взглядов и подходов энтузиастов, действующих в сфере психотехнологий, общая идея этого движения жива и актуальна как никогда (Ю. В. Пахомов, 2022).
Далее, безусловно, следует отметить тенденцию к выведению нового класса психотехнологий. связанных с форсированным развитием потенциальных возможностей психического, управления процессом дифференцированной активности сознания, приобретением дополнительных степеней индивидуальной свободы и соответствующего качества жизни. Автор данной инновационной психотехнологической концепции, О. Г. Бахтияров в отношении разработанного им контента употребляется термин «Психонетика», предложенный Кадзума Татэиси, японским теоретиком и философом в сфере менеджмента. «Психонетика» – по Татэиси – понимается как обозначение следующей техногенной эры, перенимающей эстафету у череды промышленных, и далее – информационных революций. Однако, до такого цивилизационного статуса надо еще дойти, а значит, и проложить к нему дорогу.
И какие же «рецепты» прокладывания вот этого эпохального маршрута нам предлагают вперед смотрящие специалисты в сфере философии и методологии психотехнологий, а также признанные интеллектуальные лидеры эпохи.
Здесь, в первую очередь, следует отметить фундаментальную работу доктора философских наук, кандидата технических наук, профессора Натальи Владимировны Попковой «Антропология техники». Особенно первую часть это труда, где рассматривается глубинная проблематика взаимоотношения человека и техники, в том числе – сверхсложной компьютерной техники. А также – третью часть работы, где рассматривается проблема «технического» разума и, главное, аксиология этой сложной проблематики, в том числе в аспекте своих неприемлемых крайностей. И здесь нам, по примеру Гаутамы Будды, предлагается определить некий срединный путь, который, собственно, и надо понимать как дорогу к заветной «психонетической» эре. Проблема здесь в том, что истинный срединный путь – это отнюдь не равноудаленный маршрут между двумя крайними аксиологическими полюсами, и одним только техническим разумом здесь не обойтись.
Пока же, перспектива тесного взаимодействия homo sapiens со сверхсложными техногенными имитаторами многократно усиленных интеллектуальных и иных сфер функциональной активности психики человека преподносится интеллектуальными лидерами эпохи – Рэем Курцвейлом, Югвалем Ноем Харири, Максом Тегмарком, Илоном Маском и другими – как абсолютно неизбежная реальность.
Так, например, весьма уважаемый ученый, эксперт-футуролог Югваль Ной Харири констатирует наличие следующих тенденций в сфере высоких технологий: «Биоинженеры теперь умеют выращивать новые органы и обновлять старые, вмешиваться в организм на генетическом уровне и т. д. Есть и более радикальные подходы, по сути, они предполагают слияние человека и компьютера. В кровеносную систему можно запускать нанороботов, чтобы те могли чистить сосуды и доставлять куда надо лекарства, а заодно уничтожать опухоли и вирусы. В США создан чип, который при вживлении в мозг пересылает сигналы из одной здоровой его клетки в другую, обходя при этом повреждённые участки. Есть мозговой имплант, который отправляет нервные импульсы на персональный компьютер, а тот, в свою очередь, отдаёт команды всевозможным электронным устройствам в доме» (Ю. Н. Харири, 2015).
А вот и другой, весьма показательный пример видения перспективы такого технологического усовершенствования человеческого организма. Известный новатор-футуролог современности Рэй Курцвейл комментирует ситуацию следующим образом. В 2030-х годах – когда, по прогнозу Курцвейла, нанороботы с сенсорным зарядом смогут проникнуть в нервную систему – виртуальная или дополненная реальность станет исключительно реалистичной, что позволит нам «быть кем-то другим и получить другой опыт». И далее – весьма показательная выдержка из высказываний Курцвейла относительно гуманитарного, ценностного и морального аспекта этого предлагаемого способа цивилизационного прогресса: «Люди говорят: „А хочу ли я стать частью машины?“ Но вы даже не заметите этого, – говорит Рэй Курцвейл, – потому что это будет естественная вещь с любой точки зрения». И здесь нелишне напомнить, что согласно футурологическим прогнозам цитируемого автора, имеющим отчетливую тенденцию сбываться, уже в следующем столетии известная нам Вселенная превратится в гигантский компьютер с возможностью подключения к этому мегакомпьютеру каждого живущего в ней человека. Ибо, как утверждает Курцвейл: «На базовом уровне технологии – это способ изменения окружающей среды и самих себя. И этот процесс будет продолжаться» (из интервью с Рэем Курцвейлом, 2015).
Наконец, необходимо обратить внимание на все более набирающий силу мейнстрим трансгуманизма, в частности на такую разновидность этого течения, как NBIC – конвергенция. Речь в данном случае идет о синергии нанотехнологий, биотехнологий, информационных технологий и когнитивных наук. Помимо прочего (а «прочее» это, к примеру, перспектива достижение физического бессмертия), здесь аргументируется возможность радикального расширения физических и интеллектуальных возможностей, перенос личности человека на новый («вечный») физический носитель, либо, как варианты – на искусственную нейронную сеть, или роботизированный супер-компьютер. Вот это и есть реальный – с точки зрения авторов данной версии цивилизационного развития – вариант спасения человечества от неминуемой гибели в прогнозируемых космических и техногенных катастрофах. Вопрос лишь в том, будет ли такой вариант искомым Спасением, либо это будет гарантированный конец истории заблудившегося человечества, так и не разобравшегося в сущностной идее того, что есть Время и какое отношение в этому удивительному феномену имеет психика человека. И здесь уже вообще не до «шуток» (т. е. не до облегченных – в духе доминирующей системы фундаментальных допущений – рецептов разворота цивилизационных процессов будто бы в спасительную сторону).
Отсюда понятно, что еще одним драйвером для форсированного развития сферы психотехнологий как авангардной науки с беспрецедентными разрешающими способностями, как раз и является опасный перекос в сторону техногенного полюса цивилизационного развития, куда брошены почти все имеющиеся ресурсы общего корпуса науки
