Страница 4 из 8
– Глупо.
– Причем очень, – сказала доктор Наполеон. – Но после, он извинялся и вставал на колени перед человеком без коробка. И говорил: «Это значит, что у вас нет возможности зажечь огонь» – и, попросив прощение, целовал человека без коробка в больничные тапочки.
– Он религиозен?
– По-своему Мунк глубоко религиозный человек. И он очень утончен. Его утонченность открывается далеко не сразу. Он хранит ее от любопытных и жадных взглядов некоторых.
– Не знаю, но он так страшно кричит.
– Ничего страшного. Пусть делится своими переживаниями с окружающей его действительностью. Может, он примет ее, как и она его.
А теперь о вас. Принимайте лекарства как и раньше. Пока я не вижу смысла убавлять или прибавлять.
– Большое спасибо, доктор Наполеон. Искренне вам благодарен.
– А я вам. Чувствуйте себя хорошо. Во всяком случае неплохо!
9. Верь в удачу, и она тебе улыбнется обворожительной улыбкой
Ржевский волновался. Он отправил свои стихи в одно из крупнейших издательств города Шизо. Журнал «Доброе Сердце» считался модным, тонким и любимым многими. Быть опубликованным в нем было все равно, что достать до небес. Ржевский публиковался сто лет назад, да и то в каком-то очень-очень паршивом журнальчике. И вот он решил, что пришла пора узнать, стоит ли он чего-нибудь как поэт.
Стар и Тэн, как могли, пытались успокоить его.
– Не волнуйся ты так, – сказал Стар. – Я обожаю твои стихи. Ты прекрасный поэт. Если их и не опубликуют, то ничего страшного. «Какая разница – какая задница», ведь твои строки, старина Овидий [13].
– Понимаю, что по большому счету не имеет большого значения. Но увидеть свои стихи в «Добром Сердце»… Я был бы согласен начать курс лечения с самого начала, если бы только мои стихи попали в сей журнал. А ты помнишь, в каком ужасном состоянии я сюда попал?
– Тебя, кажется, вынули из петли или реки? – сказал Стар.
– Нет, меня нашли мусорщики в мусорном контейнере под домом. Я считал себя законченным ничтожеством, мусором в образе человека. «Мусора нет, есть только люди», как пел Арнольд Дезодорант.
– Вот кого бы никогда не цитировал, так Арнольда Дезодоранта, – сказал Тэн. – «Будда лишь жалкий урод, который никому не дает» – как после такого можно его уважать?
– Кстати, музыка у него неплохая. Такая смесь латинского джаза, фольклора народов Океании и русского шансона. Очень самобытен по-своему, – сказал Стар.
– А мне кажется, он вкладывает всю душу в тексты, – сказал Ржевский. – Может, он не так талантлив, как обычный великий поэт, прозаик и драматург, но иногда слушать его – как слушать свое сердце.
Показалась Истина, бредущая откуда-то куда-то.
– Истина, есть ли у тебя сердце? – спросил Ржевский.
– Есть, и оно доброе, – ответила Истина.
– Кто кроме тебя может знать обо всем? Я послал свои стихи в «Доброе Сердце»
– А «Доброе Сердце» послало тебя.
– Зачем ты так ко мне, Истина?
– Ты неплохой поэт, но не для таких крупных и популярных журналов. Живи согласно строке Святого Голода: «Я не поэт, Я не привет, Я просто Свет». Он не ел несколько лет, только вода и молоко. И он светился. Он светился. Осознай, что значит светиться.
– Честно говоря, тяжело, – сказал Ржевский.
– Истина, не стоит быть такой максималисткой, – сказал Тэн. – Не забывай, что каждый живет в своем мире. Ты в своем, я в своем, он в своем, и мы строим дом, а потом в нем живем. И не ссоримся друг с другом, а уважаем и не презираем.
– Детство, – сказала Истина. – Если не вразумишь-образумишь, то ничего не изменится.
– Сколько же таких людей, пытающихся вразумить-образумить? Здесь их полбольницы, а за ее пределами и того больше в процентно-эквивалентном отношении. И что меняется? Все лишь повторяется и повторяется, – сказал Ржевский. – Извини, Тэн, я еще раз процитирую Арнольда Дезодоранта:
Когда носки воняют,
Их значит не стирают,
Но стоит ли То стирать,
Что не может не вонять?
– Отлично сказано, – сказал Стар. – Песня «То» – великая песня. Он ее посвятил своей жене или первой любви. Он взял ее имя за окончание, и так родилась песня. Ее звали Либретто.
– Как вы можете любить Арнольда Дезодоранта? – сказала Истина. – Его песни настолько отвратительны, невразумительны и возмутительны. В них нет ничего кроме убогости и фальши.
– Мы же тоже не идеальны. И мы кому-то можем показаться отвратительными, невразумительными и возмутительными, – сказал Тэн. – Если он кому-то нравится, значит, в нем что-то есть.
А Ржевский опять ушел в сомнения.
– «Доброе Сердце», наверное, меня отринет. Не так я хорош, как себе кажусь.
– Ты нормальный, – сказала Истина.
– Верь в удачу, и она тебе улыбнется обворожительной улыбкой, – сказал Стар.
– А если и не улыбнется, то это может означать всего лишь то, что она просто пока не обратила на тебя внимания, – сказал Тэн.
10. Мне нравилось им нравиться, а им – мне
Взяв разрешение у психиатра Наполеона, Ржевский купил 100-граммовую бутылку пива и пошел в уголок старухи Креветки. Когда тебя гложут сомнения, то только по-настоящему старая женщина может утешить и тебя, и меня, и поэта Ржевского.
– Все мечетесь, Ржевский? – спросила старуха с проницательным взглядом из-под седых-густых бровей. А ведь она не являлась Львом Толстым, сбрившим брови лет пять назад.
– Мечусь и места себе не нахожу.
– Чтобы понять, кто ты и где твое место, иногда одной жизни недостаточно, а тем более ты ее и не прожил.
– Верно. Послал стихи в «Доброе Сердце». И теперь мучаюсь от мысли, напечатают или нет.
– Зачем послал? Объяснишь себе самому, как есть – познаешь почти все.
– Жизель, кажется, сказала, что в «Добром Сердце» благоволят к пациентам «Шизо».
– Кто такая Жизель? Верный источник ли она?
– Она все время возле пруда в парке. Балет обожает. Романтична не по годам.
– Романтика, – пробурчала старуха Креветка. – В романтике нет сути. Игра в воображении и пробелы в воспитании. Романтика красива, но глупа, как старая шлюха, ради которой кое-кто когда-то срезал ухо и подарил бессовестной той матке, не стоящей обертки шоколадки.
– Я лично уважаю романтиков и романтику во всех ее проявлениях, – сказал Ржевский. – У меня много грубых вульгарных стихов, но когда удается написать какое-нибудь подобие романтичного стихотворения, я счастлив.
– Счастье пусто. Счастье – лишь часть пустоты, нашей духовной нищеты. Блеф в чистом виде. Скажем, глупый человек находит кошелек, в нем две мелкие монеты, и он считает, что нашел клад. А ведь он нашел мелочь. Счастье и человек – как мелочь и глупец.
– Может быть, – сказал Ржевский. – Но я намного больше привязан к жизни, к обычным человеческим ценностям. Мне важно, кто я и какой я в глазах людей.
– Глаза людей исполнены лжи и эгоизма, мой мальчик. Не смотри в глаза людей, даже если видишь их в зеркале, когда любуешься творением родителей своих.
– Мне кажется, люди не так плохи, как вам представляется.
Тогда старуха Креветка достала из одного кармана «Майн Кампф», а из другого – фотоснимок с фотографией полного собрания сочинений товарища Сталина и сказала:
– Вот твои люди.
– Старуха Креветка, позволь мне не согласиться с твоим неверием в людей. Не все же такие.
– Не уверена. В каждом из нас живет и глупец, и мудрец. Когда ты нервничаешь по поводу своих стихов – глупец говорит в тебе, когда спокоен – мудрец.
– Думаю, что надо состариться, чтобы понять и принять вашу мудрость. Есть такой певец Арнольд Дезодорант. В одной из своих песен он утверждает:
Старость не радость,
Старость не в радость,
Когда ты стар,
То ты закрытый бар.
То есть когда-то там было оживленно и весело: музыка, разговоры, опьянения, а потом он закрылся, и жизнь в нем остановилась, исчезла, облезла и, извиняюсь, кое-чем накрылась.
Старуха Креветка задумалась. Она сняла свою кожаную шляпу, положила ее на колени и сказала просто и хорошо:
– Бар как комар: один исчезает, другой себя являет. Подумайте о времени, поэт. Это то, что вам стоит обсуждать с самим собой и своим друзьями, если вы до сих пор еще находите какой-то смысл в разговорах с ними.
– Я бы не знал, как мне жить без моих друзей. Был период в моей жизни, довольно длинный период, когда я был один, абсолютно один, он привел меня к отчаянью, сумасшествию, к депрессии в суровой форме. Друзья лечат меня, а калечу себя я. Так у меня. Или, может, мне просто везет с друзьями и не везет с самим собой?
– Когда-то у меня было много друзей. Мне нравилось им нравиться, а им – мне. Смысл жизни для меня заключается не в том, чтобы приятно себя чувствовать, а чтобы понять жизнь. Жизнь имеет смысл лишь тогда, когда ты ее понял. Точнее, понять не саму жизнь, а идею жизни. Идея жизни не в работе твоих ушей, поглощающих с аппетитом весь тот приятный набор комплиментов, сочувствий и советов, вырывающихся из пасти друзей твоих, а в том, чтобы понять, что весь этот вздор ты можешь говорить сам себе в любое время этих глупых день изо дня повторяющихся суток. Дело в привычке или рефлексе. Как вам угодно. А что именно вам угодно, вы поймете лишь тогда, когда в вашем мозгу зажжется звезда Понимания себя самого.
И это говорит вам человек,
Доживающий свой век.
Я не сладкая детка-конфетка,
А старуха Креветка.
Вы ведь так меня называете?
– Но вы ведь на нас не обижаетесь?
– Мне льстит то, что вы со мной говорите. Мне приятно, когда со мной беседуют люди. Но когда я одна, я живу в той стране, которая мне дана с самого рождения, и я благодарна судьбе и самой себе, что она мне открылась. Дай бог, чтобы вы меня поняли и, может быть вспомнили бы, когда откроете для самих себя маленькую чудную страну под названием Я.
11. Яркой Луны!
Ржевский сидел в палате и читал сонеты Шекспира, когда вошла Истина и сказала:
– Тебе пришло письмо из «Доброго Сердца». Письмо, подобное сонетам Шекпира. Оно трогает. Извини, что я вскрыла его. Твое стихотворение «Красавицы и Уроды» будет опубликовано.
Ржевский прочел письмо и пришел в восторг. Ему и верилось, и не верилось. Так быстро ему ответили. Так приятно было читать письмо из редакции журнала. Так необычайно легко ему стало. Так.
– Так-так, они решили напечатать только одно стихотворение из одиннадцати, которые я послал. Но не имеет значения. Значит, что-то в моих стихах есть.
– Что-то? Да ты поэт-талант. Поверь, что со стороны виднее. Если бы не твой пессимизм-скептицизм, ты бы писал еще удивительней. Я так рада за тебя.
– Они приглашают меня в редакцию. Завтра днем. Давай пойдем сегодня ночью в Шизо через лес. Как раз завтра к полудню и придем. Ночь, костер и вокруг деревья. Одни деревья. Помнишь, как у Торо Матросова [14]:
Деревья, будто смелые люди.
Закроют тебя своей грудью.
Я был бы рад провести целую ночь с тобой.
– Не знаю. Может, и пойду. Давно не была в Шизо. Хочется иногда сменить обстановку. И ночной лес – замечательное место для целеустремленных раздумий и плодоносных сомнений.
Эмби и Тэн, Стар и собака по кличке Филадельфия с синим платком на кончике хвостика провожали Ржевского и Истину в город.
– Друзья, – напутствовал их Тэн. – Путь в город лежит через лес. А лес полон чудес. Он полон тайн и явных, и скрытых. Вы убедитесь в этом сами. Лес в объятьях ночи – как красавица в объятьях поэта.
– Ночью в лесу удивительно. Послушайте удивительный дуэт ночи и леса. Дайте проникнутся удивлением вашим душам, – сказал Стар и поцеловал Истину и Ржевского в лбы.
– Желаю приятной дороги и яркой луны! – сказал Эмби.
– Яркой луны! – пожелали друзья друзьям. И Истина с Ржевским отправились в путь.
А собака Филадельфия помахала хвостиком с синим платком.
Деревья и дальние огни. Облака и луна. Тропинки и дорожки. Кусты и деревья. Ржевский и Истина.
– Когда темно и тишина вокруг, скажи мне, друг, не одиноко ли тебе? – сказал Ржевский.
– Все дело в борьбе, – ответила Истина. – Внутренняя борьба не дает тебе побыть одному. Чтобы понять мир, себя, уходят годы молодости, зрелости и старости. И может быть в конце пути ты понимаешь, что тебя-то и нет, а есть только мир, в котором ты не больше, чем случайность, и что есть Творец того мира, который создал его для миллиардов таких же, как ты, или же…
– Мне кажется, что Творец и есть случайность, возникшая из еще какой-то случайности, и Творение не больше, чем звено в бесконечной цепи закономерных случайностей. Мы – дети случайности, произошедшей по случайной воле случайного Творца.
На тропинку из чащи густой
Вышел лось молодой
И куда-то пошел по тропинке лесной,
Кокетливо виляя тяжелой задницей,
облепленной сухими листьями и желтыми травами.
– Лучше бы он шел нам навстречу. Тогда можно было бы полюбоваться его рогами. У лосей они чудные, как мозги человеческие – сказал Ржевский.
– Я бы тоже предпочла вместо задницы лицо, – сказала Истина.
