Страница 2 из 3
От этих слов внутри что‑то ёкнуло. Может, это и не сказка, но начало обещало быть… интересным.
Глава 3
Алина.
Оказавшись в просторном светлом кабинете, я отметила про себя: здесь работает человек, который по‑настоящему любит своё дело. В воздухе витали едва уловимые флюиды власти и авторитета. Мебель и аксессуары словно были продолжением хозяина — они безупречно соответствовали его стилю и характеру. Это было место, где рождались важные решения и велись серьёзные беседы: всё организовано так, чтобы ничто не отвлекало от работы.
Стены кабинета выкрашены в бежевый цвет. На них развешаны картины, фотографии и постеры — целая летопись достижений компании. Панорамные окна от пола до потолка открывают вид на город: пейзаж за стеклом добавляет уюта и создаёт особую атмосферу. Мебель — светлая, из дорогих материалов: благородное дерево, мягкая кожа. Видно, что подбирали со вкусом: ощущение роскоши и элегантности возникает само собой. А стеллажи, ломящиеся от книг, красноречиво говорят о начитанности владельца — перед нами явно человек интеллектуальный.
Неотъемлемая часть кабинета — зона отдыха и деловых переговоров. Здесь удобный диван, на котором можно перевести дух после напряжённого дня, и стол для встреч — за ним обсуждают важные вопросы с коллегами и партнёрами.
— А мы с вами нигде ранее не встречались, если не считать лифта? — прищурившись, посмотрел на меня Андрей.
Я слегка растерялась и не сразу нашлась с ответом. Учитывая, кто он и кто я, учитывая наши материальные и социальные различия, вряд ли стоило признаваться, что я — та самая девушка из маршрутки, у которой до сих пор лежит его кофта…
— Нет, нигде, — ответила я и снова напряглась, втайне надеясь, что он меня не вспомнит.
— Ну раз нет, тогда давайте приступим к работе, — Андрей взял со стола пару папок и протянул их мне. — Работать будете там, — он взглядом указал на моё рабочее место.
Большой светлый стол из натурального дерева стоял у стены в самом конце кабинета. На фоне просторного помещения он выглядел компактно. Рядом — вращающийся стул на колёсиках, обитый светлой кожей. Ансамбль получился гармоничным: мебель словно дополняла друг друга. На столе уже лежали все необходимые канцелярские принадлежности — ручки, карандаши, блокноты. В моём распоряжении также были компьютер, принтер и телефон.
— Сразу поясню, — продолжил Андрей. — Я не терплю лентяев, поэтому жду от вас полной отдачи. Здесь вся информация, которую нужно изучить, — он кивнул на папки. — У вас три часа на ознакомление. Потом — конференция, затем собрание. Ваша задача — фиксировать всё, о чём пойдёт речь. Вам понятно? А если понятно, приступайте к работе.
— Угу, — пробормотала я, ошеломлённая объёмом задач для первого рабочего дня, и поплелась к столу.
Рабочий стол Андрея располагался возле панорамного окна — оно заливало светом весь кабинет. Моё место находилось напротив, через зону отдыха. Расстояние было достаточным, чтобы формально соблюдать дистанцию, но недостаточно большим, чтобы перестать тайком разглядывать начальника.
«Ну вот зачем он посадил меня так близко? — думала я. — Вместо того чтобы штудировать документы, я пялюсь на него».
Его сосредоточенный вид только добавлял ему привлекательности: профессионализм и ответственность буквально читались в каждой черте. Андрей снял пиджак и закатал рукава рубашки — и вот я уже заворожённо смотрю на его сильные руки. Как ловко он перебирает папки, как мягко пальцы касаются страниц… «Вот бы я была этой бумагой», — пронеслось в голове.
Подперев щёку ладонью, я расплылась в улыбке, погрузившись в неприличные фантазии. Но тут на моём столе зазвонил телефон — и грёзы развеялись вмиг.
— Алло, — несмело ответила я.
— Алина, — раздался в трубке твёрдый голос Андрея. Я медленно подняла глаза — он смотрел прямо на меня. — Мне, конечно, приятно, что я стал центром притяжения вашего внимания, но было бы замечательно, если бы вы всё‑таки приступили к работе.
Щёки вспыхнули. Я лишь кивнула в ответ, хотя он этого и не видел. Положив трубку, мысленно отругала себя: «Ну надо же быть такой дурёхой! Так беспалевно пялиться — и так глупо попасться! Вот идиотка!» Готова была провалиться сквозь землю.
Собравшись с мыслями, я взяла себя в руки и углубилась в изучение документов. Информация обрушилась лавиной, но я упорно пыталась её усвоить. Утомляло лишь постоянное мельтешение секретарши Аллы: она то входила в кабинет, то выходила, щебетала: «Вам что‑нибудь нужно, Андрей Сергеевич?» или «Вот ваш кофе, Андрей Сергеевич», — и при этом так многозначительно стреляла глазками… «Да что у неё, другой работы нет?!» — мысленно возмущалась я.
Отсутствие завтрака и обеда давало о себе знать. Голод притуплял внимание, ясность ума постепенно улетучивалась. Спасением стала бутылка воды на столе — хоть как‑то можно было приглушить урчание в животе.
— Алина, вы закончили? — спросил Андрей.
— А?.. Да, Андрей Сергеевич, уже закончила, — откликнулась я.
Он подошёл ближе и внимательно посмотрел на меня:
— С вами всё нормально? Вы какая‑то бледная.
— Да, всё нормально, — отозвалась я, хотя слабость и лёгкое головокружение уже давали о себе знать.
— Тогда возьмите блокнот и ручку — нас ждут в конференц‑зале.
Я послушно собралась и поспешила за Андреем. «Видимо, он сам не ест и думает, что остальные питаются святым духом», — злилась я, едва поспевая за его широким шагом.
Заседание прошло… скажем так, сносно. Я чувствовала себя инопланетянкой: смысл речей ускользал, но я старательно делала умное лицо и строчила в блокноте. Живот периодически предательски урчал — и непременно в те моменты, когда все замолкали. Один из участников даже бросил на меня сочувственный взгляд, но Андрею, похоже, было не до жалости: на обед он меня так и не отпустил. А я‑то не привыкла проводить день без еды! При росте 165 см мой вес составлял 47 кг, но аппетит у меня был отменный. В еде я неприхотлива — съедала всё, что «не приколочено».
Не успела я отойти от конференции, как началось собрание — скучное до зубного скрежета. Внимание рассеялось, я лишь делала вид, что записываю, хотя в блокноте давно красовались одни каракули.
«Блин, когда же всё закончится?» — подумала я и украдкой взглянула на часы: стрелки показывали семь вечера.
В животе появилось странное ощущение. Сначала — лёгкая тянущая боль, которая постепенно усиливалась. Я надеялась, что это пройдёт, пыталась не обращать внимания, но тщетно: спазмы становились всё сильнее. Желудок сжался так, что перехватило дыхание. В глазах потемнело, сознание начало ускользать. Вцепившись в стол, я попыталась удержаться на стуле — но безуспешно. Пелена перед глазами сгустилась, и я с грохотом рухнула на пол.
Глава 4
Андрей.
– Алина, ты слышишь меня? – Я слегка похлопал её по щекам, гадая, то ли это обморок, то ли она просто решила устроить дневной сон посреди рабочего собрания — и сорвать тем самым мою многообещающую сделку.
– Дашка, дай поспать, – пробормотала она и сладко потянулась на диване, словно и не было никакого обморока, а она просто прилегла отдохнуть.
– Лебедева! Какая Дашка? Не своди меня с ума! – уже грозно ответил я.
И тут она вскочила, как ошпаренная, и уставилась на меня своими зелёными глазами — так, будто видела впервые в жизни. Бледная, губы синюшные, а на лице — только веснушки, будто кто‑то рассыпал горсть корицы на фарфоровую тарелку.
– Где я? Вы кто? – испуганно протараторила она.
– Успокойся, ты в своём… Нет, в моём… Ладно, в нашем рабочем кабинете. Я — Братковский Андрей Сергеевич. Вспоминаешь? – Я подсел ближе, взял её холодные руки в свои и стал наблюдать, как в её глазах постепенно проясняется картина мира.
– Ну всё, сейчас до меня доходит, – улыбнулась она мило и смущённо, старательно избегая моего взгляда.
– Я так понял, ты сегодня ещё не ела. Еду заказал, должны сейчас привезти. Не знаю, что ты любишь, поэтому взял всего понемногу — на случай, если у тебя вкусовые предпочтения меняются чаще, чем погода в Петербурге.
В этот момент раздался стук в дверь.
– Андрей Сергеевич, тут доставка, – Алла вошла в кабинет и передала мне сумки с едой.
– Аллочка, ты на сегодня свободна, можешь идти, – равнодушно отмахнулся я.
– Хорошо, Андрей Сергеевич, – бросила она, одарив Алину взглядом, в котором читалось что‑то вроде «я тебя запомнила».
Алла — секретарь от бога: пунктуальная, исполнительная, но как женщина меня совершенно не интересует. Я прекрасно вижу все эти двусмысленные взгляды и жесты в мою сторону, но предпочитаю делать вид, что я слеп, глух и вообще — статуя в парке.
Разложив перед девчонкой горячую еду, я закинул ногу на ногу и уселся напротив в кресло.
– Угощайся, – жестом указал я на её сегодняшний ужин, который мог бы накормить небольшую футбольную команду.
– А вы что, не будете? – пролепетала она.
– Нет. Это всё твоё, не стесняйся.
Неловким движением, всё ещё смущаясь, она взяла тарелку с греческим салатом. Ковырялась вилкой в нём так, будто искала там клад или хотя бы записку от феи‑крестной. Потом начала есть маленькими порциями, словно боялась, что еда исчезнет, если она проявит аппетит.
Чтобы не смущать её ещё больше, я покинул кабинет, сделав вид, что мне срочно звонит сам президент. Иначе бедная девушка так и осталась бы голодной из‑за своей стеснительности.
Через щель приоткрытой двери я наблюдал за ней и с удовлетворением отметил: аппетит у неё отменный. Это вызвало у меня первую искреннюю улыбку за весь нескончаемый день.
Постояв минут двадцать за дверью, я с грохотом вошёл в кабинет — так, что девчонка вздрогнула и отстранилась от еды, которую до этого поглощала с жадностью голодного котёнка.
– Я случайно всё съела, – не поднимая глаз, пролепетала она. От этой фразы меня чуть не разорвало от смеха.
Было довольно темно, когда мы покинули офис. Уличные фонари разбрасывали по мокрому асфальту дрожащие жёлтые круги, а фары машин прорезали ночь длинными лучами сквозь плотную пелену дождя. Капли стучали по крыше автомобиля, словно кто‑то невидимый отбивал тревожную дробь на гигантском барабане.– Ну, это же очень хорошо. Значит, в голодный обморок ты больше не упадёшь, – улыбаясь, ответил я. – Уже поздно, и если ты закончила, то давай собирайся — я тебя отвезу домой.
Всю дорогу Алина молчала. Только украдкой поглядывала на меня своими зелёными глазами — они светились в полумраке салона, как два маленьких загадочных огонька. Дождь лил не переставая — прямо как в тот день, когда я впервые встретил её в маршрутке. Она стояла вся промокшая, тряслась от холода, а у меня сердце сжалось: было бы совсем некстати, если бы такая красота слегла с простудой. Я набросил олимпийку на её плечи. Она взглянула — недоумение в глазах, тушь растеклась, — но этот взгляд зелёных глаз я запомнил навсегда.
– Остановите, пожалуйста, возле аптеки, а там я дорогу перебегу и доберусь до дома, – попросила она, глядя в окно, где дождь рисовал на стекле причудливые узоры.
– Так давай я подвезу к подъезду, а то промокнешь, – предложил я.
– Нет, не нужно. У нас там шлагбаум, ближе не подъедешь. И так Вас сегодня напрягла заботой о себе, – улыбнулась она и вышла из машины.
«Ну вот зачем я её послушал?» — пронеслось у меня в голове.
Не успела она выбежать на дорогу, как откуда ни возьмись вылетел какой‑то лихач — машина пронеслась с такой скоростью, что даже дождь, казалось, отпрянул в сторону.
Я увидел всё как в замедленной съёмке: Алина делает шаг, её силуэт на мгновение выхватывает свет фар… А потом — резкий удар, и её хрупкое маленькое тельце подбрасывает вверх. Секунда полёта — и безжизненное падение на асфальт, тёмный от воды и отражений уличных огней.
Сердце будто остановилось. В груди защемило так, что стало трудно дышать. «Алина… только не это», — пронеслось в голове. Всё вокруг будто замедлилось: капли дождя повисли в воздухе, машины замерли на месте, даже ветер перестал шевелить мокрые ветви деревьев. Время застыло в этой жуткой сцене, превратив мир в кадр из кошмарного фильма.
Я выскочил из машины, не помня себя, и бросился к ней. Ноги скользили на мокром асфальте, дождь хлестал по лицу, но я почти не чувствовал этого. Опустился на колени рядом с беспомощной девушкой и, едва переводя дыхание, прошептал: «Алина, слышишь меня? Открой глаза…» — голос дрогнул, и я сжал её руку, ожидая хоть слабого отклика.
Глава 5
Андрей.
А потом всё как в тумане: скорая, больница, размытые силуэты врачей, гул операционной. Я ещё никогда не чувствовал себя таким беспомощным — словно ребёнок, потерявшийся в огромном чужом мире. Ожидание выматывало душу: минуты растягивались в часы, часы — в вечность. Каждая секунда, каждая капля времени отдавалась в груди тупой болью. Если с Алиной что‑то случится… Я никогда себя не прощу. Никогда.
Родители Алины примчались в больницу вместе с её лучшей подругой Дашей. Не самое подходящее место для знакомства, но судьба распорядилась иначе — мы встретились здесь, в этом холодном коридоре, где воздух пропитан страхом и надеждой.
Сотрудники полиции взяли у меня показания, но я толком ничего не смог рассказать: из‑за ливня машина промелькнула размытым пятном, а номерные знаки были залеплены грязью. Оставалась лишь призрачная надежда на камеры — только бы они работали! Полицейские, бросив дежурное: «Сделаем всё, что возможно», забрали заявление и ушли, оставив меня наедине с тяжёлой тишиной.
За окном уже брезжил рассвет, а от врачей по‑прежнему не было никаких известий. Это медленно убивало меня изнутри — будто кто‑то методично сжимал сердце в ледяных пальцах.
Спустя, казалось, целую вечность, двери операционной распахнулись. На пороге появился Борис Анатольевич — один из лучших хирургов города, человек с огромным опытом и стальным спокойствием. В молодости он служил вместе с моим отцом — они были не просто однополчанами, а настоящими друзьями. Ещё по пути в больницу, в душном салоне скорой, под мерный гул мотора и ритмичное покачивание на неровной дороге, я наконец сумел дозвониться до него, до человека, чьему мастерству можно безоговорочно доверять. Коротко и настойчиво я умолял Бориса Анатольевича провести операцию Алине. Теперь мы находимся в самой престижной клинике города и с замиранием сердца ждём новостей о её состоянии.
Как только он переступил порог, мы все, словно по команде, окружили его, засыпая вопросами о состоянии Алины.
— Операция сложная, — начал он, и у меня внутри всё оборвалось. — Но организм молодой, справился. Из‑за удара произошёл разрыв внутренних органов, кровотечение остановили. Провели ревизию брюшной полости, удалили повреждённый участок селезёнки, ушили надрывы на тонкой кишке. Поставили дренажи, промыли полость антисептиком.
Врач вытер лоб и чуть смягчил тон:
— Сейчас пациентка под наблюдением. В реанимации она провела шесть часов — стабилизировали давление, восполнили кровопотерю. В настоящее время пациентка находится в состоянии сна — это действие седативных препаратов и общая слабость после операции. Она переведена в общую палату, где вы можете её навестить. Но прошу соблюдать режим: не будить, говорить тихо, не дольше 10–15 минут.
Все с облегчением выдохнули, но я уже почувствовал: это ещё не конец.
— Но есть одно «но», — произнёс доктор, выдержав паузу, от которой у меня похолодела спина.
— Что с моей девочкой?! — снова насторожилась Светлана Викторовна, мать Алины. Облегчение, едва успевшее коснуться её лица, сошло, оставив лишь напряжённую, почти болезненную сосредоточенность. — Ну не тяните же…
— Удар отразился на позвоночнике… Мы сделали всё, что было в наших силах, — выдохнул Борис Анатольевич. — Боюсь, шансы на восстановление двигательной активности — пятнадцать–двадцать процентов из ста.
— Я не понимаю, Борис Анатольевич… Вы сейчас о чём? — побледнел я. — Алина не сможет ходить?
— Ну что вы, друг мой, — мягко возразил хирург. — Шансы есть, пусть небольшие. Ещё раз повторю, организм молодой, пациентка обязательно справится, нужно только время.
— Сколько времени? — глухо спросил отец Алины.
— У всех по‑разному, — произнёс он негромко, и в его голосе прозвучала едва уловимая горечь. — Кому‑то три года нужно, чтобы сделать первый шаг к выздоровлению, кому‑то — пять… — он ненадолго замолчал, словно пытался сам поверить в то, во что так хотел заставить поверить нас.
Его взгляд на мгновение затуманился, а пальцы невольно сжались в кулак — будто этот простой жест мог придать его словам больше веса, больше правды.
— Всё индивидуально, — продолжил он уже твёрже, стараясь вернуть голосу уверенность. — При больнице есть хороший реабилитационный центр. Будем заниматься, восстанавливать силы шаг за шагом. Вы сами не заметите, как она у нас побежит, — в его улыбке промелькнула искренняя надежда, и он попытался вложить в эти слова всю теплоту и поддержку, на которую был способен.
Он сделал глубокий вдох, будто готовясь к чему‑то, и вдруг резко перевёл взгляд на часы, висевшие на стене.
— А сейчас мне нужно идти — впереди ещё одна операция, — в его тоне прозвучала усталость, но и непреклонная решимость. — Любовь Олеговна, ваша медсестра, проводит вас до палаты Алины.
Его рука на мгновение коснулась моего плеча — коротко, по‑дружески, — и он развернулся, усталой походкой шагая вдоль больничного коридора.
Шаги звучали глухо, почти беззвучно — то ли из‑за мягкой подошвы медицинских туфель, то ли потому, что силы уже почти оставили его. Он шёл, чуть ссутулившись, и в этой сутулости читалась не просто физическая усталость, а груз всех тех дней, ночей, операций и разговоров, которые ему приходилось выдерживать.
Свет люминесцентных ламп холодно мерцал над головой, отражаясь в отполированном полу, выложенном серо‑белой плиткой. Вдоль стен тянулись двери палат, информационные стенды, расписания дежурств — всё такое привычное, будничное, будто напоминающее, что жизнь здесь течёт по своим строгим законам. Где‑то вдалеке доносились приглушённые голоса медсестёр, скрип каталки, короткий звонок вызова.
Он не обернулся. Только на миг замедлил шаг, словно ощутив на себе наши взгляды — полные тревоги, надежды, молчаливой благодарности, — а затем свернул за угол и исчез из виду.
Мы стояли возле операционной, вслушиваясь в затихающий звук шагов. В груди теплилась робкая, едва уловимая надежда — та самая, которую он так старался в нас вселить.
К нам подошла женщина средних лет — медсестра в белоснежном халате, с доброжелательной улыбкой на лице. Её глаза, чуть прищуренные от тёплой улыбки, словно сразу вселяли спокойствие.
— Прошу за мной, — мягко произнесла она, жестом приглашая следовать за собой.
Я послушно двинулся следом, рядом шли родственники Алины. Мы шли по длинному коридору, где пахло стерильностью и едва уловимо — свежими цветами, принесёнными кем‑то из посетителей.
Входить в палату я не стал — замер на пороге, словно скованный невидимыми цепями.
Алина ещё спала. Светлана Викторовна несмело присела на край кровати и бережно взяла дочь за руку. Пальцы её дрожали, а прикосновение было таким осторожным, будто любое неосторожное движение могло усугубить страдания Алины.
