− Вот же собака пушистая! − выругиваюсь я, недовольно оглядываясь.
Огурчики! Мои любимые! Хватаю банку маринованных огурцов и запихиваю в валяющийся рядом старый рюкзак. Туда же закидываю и потрёпанные кроссовки. Паша недовольно закатывает глаза, хватает какие-то свёртки с полки за спиной и пихает следом.
− Всё, пошли.
Мы крадёмся тише мышей, штурмующих склад ресторана, когда снизу вновь шаркают шаги и слышатся голоса родителей. До двери мы уже почти бежим, мягко ступая носками по ковру. Быстрее и тише! Тише и быстрее! Дверь нашей комнаты едва заметно скрипит. Темнота детской снова ослепляет, после того как я успеваю увидеть мамин высокий хвост.
Мы замираем среди комнаты и тяжело дышим. Успели? Нас услышали? Скрипит предпоследняя ступенька лестницы, пока мы бесшумно отходим к кроватям. Ручка двери поворачивается. Луч света крадётся в комнату как шериф, становится свидетелем нашего преступления. Чёрт, чёрт, чёрт!
− Дорогая, ты же знаешь этих сорванцов – только зайдёшь, и они проснутся. Ещё полчаса будешь их укладывать.
− Я хотела только убедиться, что всё в порядке, − мамин голос тревожно дрожит, будто она тоже чувствует, что мы куда-то вляпались. – Только взгляну на их спящие лица и…
− Что может приключиться дома в их собственной комнате? Монстры вылезут из-под кровати? – папа смеётся, закрывая дверь. Шаги растворяются вместе с папиным хохотом.
Действительно, что может приключиться? Мишку, например, леопард мог съесть. А мы к нему на поздний ужин идём.
− Готов?
− А у нас есть чем защищаться от леопарда?
− Я взял ножик.
Сильно он нам поможет. Но лучше, чем вообще ничего. Я тяжело вздыхаю и сажусь на кровать Паши. Достаю кроссовки из рюкзака и чувствую себя сестрой Золушки: натянуть прошлогоднюю обувь – тот ещё подвиг.
− Что, если Мишкина кровать ведёт не туда, куда наша? – брат садится рядом, болтая ногами в резиновых тапочках.
− Что за глупости? Мы же в одной комнате! – Тоже мне умник нашёлся. Туда, не туда, а идти всё равно придётся.
− У него не было листьев.
– Может, и леопардов не было? И вообще нам всё приснилось? Пашка, кончай ерундой страдать. Леопард, джунгли, Ужасный Огх или что там нас поджидает – всё равно. Мы спустимся под кровать и вернём брата.
− И откуда в тебе всегда столько безрассудства?
− Оттуда же, откуда у тебя столько мозгов, − отвечаю я, морщась от боли. Далеко не уйдём. Ладно, разберёмся на месте. Я опускаюсь на колени, второй раз заглядывая под кровать.
− Подожди! Давай вместе! Вдруг и нас раскидает по джунглям?
− Тогда ныряй скорее, − одному в темноте неуютно. Даже мерещится, что я слышу шелест листьев и дышу тягучим влажным воздухом. Хлопок дверцы шкафа, и Паша оказывается возле меня.
− Я тут взял. На всякий случай, вдруг… − что «вдруг», он не договаривает, но шелестящий пакет уже в моём рюкзаке.
И чем нам это поможет? Ай, ладно, пусть будет. Я крепко сжимаю холодную ладонь брата и ползу к дальней стене, которой уже нет.
Джунгли третьи
Руки дрожат, пальцы печёт, и дышать становится всё труднее. Спину разрывает от напряжения, но расслабляться нельзя. Отпустить шершавую потрескавшуюся ветку означает умереть. Я с трудом разлепляю зажмуренные от ужаса глаза, оценивая обстановку. До земли метров пять. Разобьюсь или повезёт? Нога чиркает по ветке правее и ниже, но зацепиться нереально. Я ползу по ветке к стволу, но влажные ладони скользят и срываются. Мамочки!
Удар о мягкую землю выбивает из груди предсмертный хрип, а из-под спины – протяжный стон. Видимо, где-то я был неправ. Например, в тот момент, когда полез под кровать, даже не подумав, откуда мы выйдем. Или в тот момент, когда закрыл глаза, продолжая ползти вперёд.
Новая попытка взглянуть на мир удачнее предыдущей. А вот попытка повернуть голову − нет. Больно же! Вокруг моря и океаны зелёного цвета. Зелёный мир, зелёные деревья, зелёные листья, зелёный я. А, нет, я нормальный! И мы действительно в джунглях!
− Миша? – спрашиваю я дерево, с которого слетел. Мало ли, вдруг здесь всё говорящее, и оно мне расскажет, что случилось. Стоп. – Паша!
− Да здесь я, – новый стон раздаётся у самого уха.
− Где?
Неужели он стал деревом? За день потерять двух братьев?!
− Прямо под тобой, дурень. Слезай с меня! Ты весишь как скала!
− Сам ты толстый, − обиженно возмущаюсь я, отползая в сторонку. Слегка задел его, а крику-то!
Тело ноет, гудит от каждого движения. Хочется развалиться на части и впитаться в землю. Наверное, именно так себя чувствуют взрослые после работы. Всё болит, хочется лежать и не думать ни о чём. Почему-то лезут какие-то дети со своим домашним заданием, жена просит сходить в магазин, а тебя нет. Ты растворился в узорах потолка… Хорошо, что я не взрослый!
Ладно, в спортивном лагере и не такое бывало. Перевернуться ещё раз, сесть, ойкнуть и схватиться за поясницу – приятно познакомиться, я дедушка Витя.
Паша поднимается с земли и возмущённо бухтит на «некоторых остолопов», напоминая назойливую муху. Мне тоже эти деревья не нравятся, но не стоит вот так сразу ругаться. Вдруг они всё же живые?
Воздух тягучий и влажный, мне даже кажется, что я его вижу. Гул насекомых, вскрики обезьян и других неведомых существ гремят, оглушают и заставляют теряться. Мы правда попали в самые настоящие великие джунгли? Нам бы оглядеться. Обычно герои фильмов забираются как можно выше для этого. Взбираться по скользкому кишащему насекомыми стволу совсем не хочется. Да и вообще, у нас Пашка – скалолаз, а не я. Если ему надо, то пусть он и лезет.
− Может, нам взобраться на дерево? Увидим Мишку – и домой.
− Фильмов насмотрелся? В джунглях слишком густая растительность, ты ничего не увидишь. Если нечем заняться, то лезь, пока я буду Мишу искать, − Паша раздражённо дёргает плечом и отходит в сторону. Тоже мне, подумаешь, зазнайка великий!
Но Паша опять прав. Листья такие густые, что лишь редкие лучи солнца добираются до земли. Дышать становится всё неприятнее, а на языке остаётся вкус гнилой травы и тяжёлого дурмана. Лучше бы это был вкус маминого бутерброда.
− И куда нам идти?
− Не знаю, − просто пожимает плечами брат, вглядываясь в известном одному ему направлении. Иногда я совсем не знаю, о чём Паша думает. Вот мы только что торопились спасать Мишу, а теперь он говорит, что не знает, куда идти.
− Ты нигде не видишь следов? Может, мятые листья, отпечатки лап? Земля сырая, − задумчиво говорит Пашка, ковыряя носком какую-то деревяшку.
Я же не решаюсь сделать лишний шаг. Старые кроссовки ужасно жмут и рвутся от одной мысли о прогулке по джунглям. Рука сама тянется растрепать волосы на затылке, создавая видимость занятости, пока Паша рассматривает что-то на земле. Ему только лупы не хватает, честное слово.
− Я ничего не вижу. – вздыхает брат. Фух, не я один. − Давай просто пойдём туда, где самый широкий проход. Миша, скорее всего, пошёл по нему.
Паша поправляет очки и выпрямляется с умным видом. В нелепых тапочках с лягушками он выглядит не как глава штаба, а как клоун под прикрытием. Я фыркаю от смеха, получая в лоб недовольным взглядом Паши.
− Ты прав, Миша бы выбрал самый широкий. Он же жуткий трусишка!
Паша поджимает губы, недовольный взгляд становится тяжелее и будто пытается вжать меня в землю. Что ему опять не так? Не дождавшись нужной реакции, Паша тихо вздыхает и брезгливо отряхивается. Выходит плохо.
Весь измазанный грязью и что-то тихо бубнящий под нос брат решительно идёт по тропе. Я обгоняю его с огромным комом земли на плече, показывая, что грязь, как и шрамы, настоящего мужчину только красит. Я уже вижу, как он закатывает глаза, когда я надеваю рюкзак и пачкаю одну из его лямок.
− Позёр, − фыркает Паша из-за спины.
− Сам такой! – И неважно, что я не знаю, кто такой «позёр» и чем он плох.
Джунгли шумят и ведут неведомые разноголосые разговоры. Эх, вот Паша точно знает, кто здесь есть, кто как кричит и кто опасен. Я даже жалею, что не смотрел ту программу вместе с ним. Кто же знал, что это пригодится! Да и что вообще в жизни пригодится? Не могу же я смотреть все познавательные программы в мире! Так и от скуки умереть можно.
Со всех сторон доносятся пение, скрежет, громкие крики, пробирающие до костей. Здесь всё живёт своей жизнью и вряд ли нам радо. Я всматриваюсь в листву над головой, чувствуя на шее испепеляющий, неприятный взгляд. Кому нужны два подростка с банкой огурцов и тёплыми носками? Тёплые носки в джунглях! Это же надо было додуматься.
− Мне это не нравится.
− Что? − увлечённый своими мыслями, я прослушал, что говорил брат. Если он вообще говорил со мной.
− Мне не нравятся все эти обезьяны. Они следят за нами.
− Обезьяны? − с глупым видом повторяю я, ощущая тот же раздражающий взгляд уже на затылке.
− Иногда мне кажется, что подслеповат ты, а не я. Этот лес просто кишит живностью, и эта живность взволнована. Что-то здесь не так.
− Может, мы их пугаем?
− Может, мы, а может, и хищник какой. − Он останавливается, уставившись на разросшийся куст с кучей листьев, похожих на гусениц. – Это же папоротник!
− Папоротник? Это сейчас важнее, чем Миша? – раздражаюсь я. Опять его девчачьи увлечения! Разве может настоящий мужчина смотреть на цветочки и умиляться? Тем более сейчас?!
− Нет. Но я советую медленно пятиться от него спиной вперёд, не показывая страха, − вопреки совету, голос Паши дрожит.
− Иначе что? Цветочек откусит мне нос? − что-то пёстрое мелькает в кустах, заставляя напрячься от ощущения опасности.
− Нет. Это сделает леопард. Только он предпочитает голову.
Джунгли четвёртые
Голос Паши удаляется куда-то мне за спину. Две чёрные блестящие бусины сверкают среди «гусениц». Если выживу, навечно запомню этот облезлый папоротник. Два медленных шага назад. Куст вздрагивает.
− Замри! Подними рюкзак над головой и громко кричи! Не смотри ему в глаза!
Замри, кричи. Мы сдаёмся или сильнее разводим панику?! Тело движется само по себе, подчиняясь командам. Лямки зажаты в дрожащих пальцах. Рюкзак уже над головой. Я трясусь, как папоротник под звон колокольчика. Он не сломался, и я не сломаюсь! Под тихий звон я кричу изо всех сил. Надрываю горло, но не останавливаюсь. Вдруг это последнее, что я сделаю в жизни?
− Только не поворачивайся к нему спиной, − тихо просит Паша, когда я делаю очередной вдох. Да я бы и лицом к нему не поворачивался и вообще б не видел!
В ушах звенит. Мой крик остаётся единственным звуком в этой мерзкой, липкой, как жвачка, тишине. Кусты вздрагивают раз. Второй. Прыжок. Я опускаю рюкзак, инстинктивно закрывая шею.
Воздух вылетает хрипом из груди. Леопард прижимает меня к земле, не давая вдохнуть. Отвратительный затхлый запах из пёстрой пасти заставляет мечтать о скорой смерти. Треск ткани отсчитывает секунды до того, как зубы окажутся на моей коже.
Сердце одичало стучит, пытаясь заглушить рык зверя. Мерзкий хруст, и мне на лицо капает солоноватая жидкость с ароматом уксуса. Раз, два, три. Сколько ещё секунд у меня есть? Мне нельзя умирать сейчас!
С отчаянным воплем я пытаюсь двинуть зверя ногой в живот или хоть куда-то, но не могу даже пошевелиться. Лапа зверя яростно взрывает землю в миллиметрах от моей ноги, пока жаркое тошнотворное дыхание облизывает лицо.
− Витя! − Паша кричит, приближаясь к нам.
Беги, дурак, беги! На хребет леопарда обрушивается удар, и деревянная палка с надрывным хрустом ломается. Да чтоб тебя черви съели, деревяшка трухлявая!
Пятнистый хвост поднимает кусочки земли, и смертоносная челюсть обнажает клыки. Всё внутри сжимается в комок размером с горошек. Это не игра, и это совсем не смешно. Я хочу, чтобы всё закончилось и мы вернулись домой!
Плана нет. Опыта в борьбе с диким животным нет. Плевать! С диким криком я замахиваюсь, и вдруг на леопарда прыгает пятнистая молния. Второй охотник, шерсть им в зубы! Не задумываясь, хватаю Пашу за руку и тащу сквозь джунгли.
Бежим мы несколько минут или часов – не знаю. Каждая секунда превращается в вечность. Лёгкие горят от неправильного дыхания, сердце стучит прямо в горле, но мне плевать. Мы живы!
− Эта девчонка появилась вовремя. Я думал, нам крышка, − задыхаясь, кричит Паша, спотыкается и тянет меня за собой.
Земля неприятно влажно чавкает, забивается в нос и рот. Гадость! Я отплёвываюсь, с раздражением глядя на брата, когда до меня доходит смысл слов.
− Какая девчонка?
− Которая бросилась на леопарда, − брат невозмутимо пытается подняться, пока я давлюсь очередным вдохом.
− Мы бросили девчонку в беде и сбежали, как последние трусы?!
− У неё было копьё, − судя по его тону, я должен считать, что в беде леопард.
И что же нам делать? Вернуться и помочь? Оставить её? Тогда какой я защитник?
− Что будем делать? – будто читает мои мысли Паша. – Тропинку мы потеряли.
– Вернёмся и спасём её.
− Зачем? Она бросилась спасать нас с копьём в руках, значит, знает, как победить. Мы там лишние. А вот Мише наша помощь нужна прямо сейчас! − Паша говорит уверенно, убедительно, и он опять прав. Но как же девочка?
– А если она что-то знала? Вдруг мы упустили единственный шанс найти Мишу?
– Не мешай. Я пытаюсь вспомнить, как мы бежали и где я видел тропинку. Сейчас нарисую карту и пойдём, – Паша безразлично чертит палкой по рыхлой земле, не страдая муками совести. И ведь прав, но…
− Вы идиоты или только притворяетесь? − очень вкрадчивый вопрос звучит из-за спины совершенно возмущённым тоном.
− А? − я глупо смотрю на копьё, направленное мне в лицо.
− Леопард мог убежать в вашу сторону и разодрать в клочья! А они стоят болтают! − чуть пухлые щёчки пылают то ли от быстрого бега, то ли от гнева, но ей определённо это идёт.
− Я Витя, а это мой брат Паша, − брякаю я, запоздало понимая, что любому дураку понятно, что мы братья, а не случайно встретившиеся одинаковые мальчики.
− Очень хорошо, спасибо, что за бесценок продал ваши имена.
− Э? − продолжаю я блистать знанием гласных букв.
− Вы, надкроватные, такие глупые! − от недовольства она цокает языком и складывает руки на груди, зажимая древко копья в подмышке. − Никогда и никому не называйте свои настоящие имена. Отдал имя − попрощался с дорогой назад. Отдал имя − подчиняешься хозяину как марионетка.
Глядя на наши озадаченные лица, она топает ногой, отчего две тонкие растрёпанные косички забавно танцуют, едва касаясь плеч.
– Это то же самое, что продать душу!
А вот душу как-то продавать мне не очень хочется.
