− Могу за еду предложить тёплые носки. Они очень мягкие и удобные. − Понятия не имею, зачем они Кае в джунглях.
− Я надеюсь, ты не про те, которые снял минуту назад. Не прихватил с собой ничего ценного?
− Знаете ли, Ваше Величество, у нас не было времени искать старые мешки и мамины сапоги, − огрызаюсь я.
У меня просто больше ничего нет!
− Бес-по-лез-ны-е, − Кая чеканит это слово так, словно имеет в виду не только носки. − Что-то ещё? Кстати, твою сумку тоже надо сменить.
− У меня есть конфеты. Это такие… − голос Томаса едва слышен, будто он резко заболел ангиной.
− Я знаю, что это. Какие?
Кажется, я слышу неподдельный интерес.
− С хрустящей потрясающей вафлей, шоколадные с нежным малиновым суфле, карамельки всех возможных вкусов, каждой из которых можно наесться и напиться одновременно, нежнейшая шоколадка с лесным орехом, тающая во рту…
Даже у меня потекли слюнки, хотя я могу есть конфеты каждый день. А Паша всё продолжает. Кая замирает на месте. В её голубых глазах горит огонёк жадности и желания, пока она медленно облизывает губы. Чувствую, девчонка захочет выторговать у нас весь пакет.
− Я сейчас вернусь. − Она снова скрывается в кустах, лишь сверкнув своими косичками.
− Видимо, конфеты здесь в большой цене.
− Сдаётся мне, нам очень повезло, что я взял целый пакет. Можно считать, что мы богаты.
− Тогда быстро выкупим Мишку и уберёмся отсюда.
− Михаэля. Говори правильно, чтобы потом не продать нашего брата кому-нибудь.
Я прикусываю язык, понимая, что Па… Томас прав. В детстве мы часто устраивали игры, где притворялись героями из фильмов и называли друг друга чужими именами. Там можно было ошибаться и кричать «Мишка, лови!». И все довольны, все знают свои роли. Только здесь мы не играем. Любая ошибка может стоить мне брата.
− У нас есть неделя, чтобы вернуться домой, – Пашка всё-таки ложится на землю, вытягиваясь во весь рост. − Поедим и сразу в путь.
− Энергия и силы нам пригодятся, − соглашаюсь я, разрываясь между желанием спасать Мишу прямо сейчас и никогда не вставать с мягкой, тёплой земли.
– Том, а как нам вернуться? – я смотрю вверх, пытаясь разглядеть хоть кусочек неба. Будет глупо спасти Мишу и не знать, как сбежать.
– Так же, как и пришли.
– В смысле залезть под кровать?
– В смысле залезть на то самое дерево, с которого мы свалились, – огрызается Пашка, а я внутренне замираю.
– Как мы поймём, что это то самое дерево? Нам же не придётся облазить все деревья в джунглях?! – Я жду, что Пашка меня успокоит, скажет, что оставил метку, что он уже всё продумал и…
Брат плотно сжимает губы, рассматривая землю. Резкий кивок бьёт не хуже кулака в нос. Мы действительно не знаем, как вернуться?! Не знаем, как вернуться… А Кая? Она тоже здесь застряла, потому что не нашла свой выход?
− Вы чего опять такие угрюмые?
Она точно читает мысли. Вот же коварная девчонка!
– Мы не знаем, с какого дерева свалились, – угрюмо отвечаю я.
– Вот оно что. Я думала, ты всегда такой пришибленный, а это всё дерево виновато.
– Он имеет в виду, что мы не знаем, где вышли в этом мире.
– Зато я знаю. Примерно. Видела вас и приглядывала, чтобы глупостей не наделали.
– Ты за нами следила? – я щурюсь, чувствуя что-то неладное. Всё в моём теле вопит: «Беги от неё как можно дальше».
– Было бы на что смотреть, – фыркает девчонка, кривя губы.
Я хочу задать ещё сотню вопросов, но лишь неотрывно слежу, как из шкурной сумки появляется что-то очень похожее на еду. Куски мяса странного фиолетового цвета, что-то похожее на лепёшку, которую на месяц забыли в хлебнице, а также два каких-то больших плода. Один зелёный, полупрозрачный с торчащими во все стороны колючками, второй же ярко-красный, круглый. Он так и просит, чтобы его съели.
− Ты будешь разглядывать еду, пока она не решит съесть тебя? – в очередной раз язвит Кая, сводя меня с ума. Ну почему я? К Пашке вон не докапывается!
С тихим вздохом я кусаю мясо неизвестного животного. Оно оказывается нежным, мягким, практически тает во рту. Если сравнить с чем-то надкроватным, то больше всего напоминает бабушкину индейку, тушённую с помидорами, чесноком и базиликом. Вряд ли здесь водятся индейки, но знать, чьё это мясо, не очень хочется. Мало ли какой елкопуки тут ещё водится.
Загадочные плоды или лепёшка? Ни то, ни другое аппетита не вызывает. Ладно. Кто не рискует, тот остаётся голодным. Укус и тихий хруст. Лепёшка похожа на корочку вчерашнего хлеба, поджаренную в тостере. Неплохо. Красный фруктовощ становится следующей жертвой. Смачный «крак», и на ладони оказывается густой бордовый сок. Сладкий привкус болгарского перца, хруст огурца, сочность помидора и послевкусие пряных трав. Как будто одним укусом запихиваешь в рот ложку овощного салата. Пашка, наверное, в полном восторге и мечтает есть такое каждый день.
Мясо, лепёшка и салатный овощ исчезают так же быстро, как и надежды выспаться за ночь. Всё хорошее почему-то заканчивается очень быстро. Хотя не всё, осталась зелёная колючка. Только как её есть?
Я украдкой кидаю взгляд на Каю, начавшую с середины плода, и на брата, который откусывает иголки с верхушки. М-да, помогли. Внимательно обнюхиваю колючку, ковыряю ногтем, но не чувствую ничего, кроме запаха травы. Пожимаю плечами и откусываю одну из «иголок». Во рту сразу становится очень сладко и вязко. Я теряюсь в разнообразии вкусов, жую и пытаюсь поверить, что такое существует. Лесные ягоды, груша, дыня, арбуз, яблоко, киви, кумкват и ещё десятки знакомых и не очень мне фруктов сочетаются в одном, сменяя друг друга. Как будто фрукт подстраивается под мои желания! Я кусаю ещё и ещё, заставляя колючку создавать для меня определённые вкусы. Ел бы так до конца жизни!
− Что это?
− Клуторус. У вас там такое не растёт? − говоря «там», Кая кивает наверх.
− Впервые слышу, − отвечает ей Паша. А если уж он чего-то не знает, значит, и не было такого.
− Как же вы там вообще живёте? − она явно передразнивает меня и мои рассказы о картошке, недоумённо покачивая головой. С удовольствием закидывает последний кусочек клуторуса в рот и всем видом показывает, что такая жизнь не жизнь. Я фыркаю и пожимаю плечами. Сравнивать нам нечего. Для меня этот мир по-прежнему остаётся лишь сном, а дом – настоящим.
Обед стремительно заканчивается, означая одно: пора выдвигаться.
− Ну, что? Отдохнули? Тогда в путь! – Кая заговаривает первой, и её хитрая ухмылка не предвещает ничего хорошего. Впрочем, я уже начинаю сомневаться, есть ли тут вообще что-то хорошее для всё ещё ни капельки не отдохнувших нас.
Джунгли шестые
Зубы стучат друг о друга, выбивая что-то явно похожее на «SOS». Вокруг так шумно, что тычки в бок кажутся чем-то далёким, неощутимым…
− Ай!
Ладно, ощутимым, очень даже ощутимым! Я с трудом открываю глаза и подрываюсь, как соседский пёс, услышавший команду «гулять». Я в чёртовых джунглях. Это был не сон. Хочется зажать уши, заорать, пнуть соседний куст и спросить, какого чёрта так холодно. Прежде чем я успеваю хоть что-то, раздаётся насмешливый голос:
− Спящая красавица проснулась и поняла, что не в своей кроватке? Или он припадочный?
− Нет, он… − Паша пытается что-то ответить, но мне почему-то не хочется слышать его подколки прямо сейчас.
− Я вас, вообще-то, слышу, − надеюсь, мой голос не звучит как у обиженной девчонки. Пальцы неловко прочёсывают спутанную шевелюру, заодно вытаскивая из волос веточки, комки грязи и даже жуков. Костёр тлеет в метре от меня, но тепла не приносит. – Почему здесь так холодно? Разве мы не в джунглях?
− А ты думал, я просто так хожу в шкурах? – Кая улыбается, и ехидство капает с её губ, как сок со свежесорванной травинки.
− Почему в этом мире всё пытается меня убить? Почему никому не снятся милые пони, единороги, сладкие домики и добродушные жители?
Да, по утрам я очень легко выхожу из себя. Особенно когда почему-то просыпаюсь не у себя в кровати. Глупый Мишка со своими монстрами!
− Потому что это мир кошмаров? Детский мир находится немного в другом месте. Наверху. Увы, придётся выживать как-то и тут, герой.
И почему то, что должно звучать комплиментом: «герой», «рыцарь», – звучит оскорблением? Брат меланхолично улыбается, делая зарядку. Что?! Паша делает зарядку?! Неужели небеса упали, мир перевернулся и случилось чудо? Не успеваю я съязвить, как получаю ответ:
− Так быстрее согреешься, присоединяйся. − Он резво приседает, будто вчера не умирал от усталости.
Предательская мысль, что уснул вчера первый именно я, подсказывает, что слабак здесь вовсе не мой близнец. В животе неприятно крутит от стыда и голода одновременно.
Я тут же подскакиваю и принимаюсь приседать, махать руками, разминать кисти и стопы, прыжки, бег на месте и бой с тенью. Становится жарко, даже душно. И до жути хочется пить. Я начинаю снова обращать внимание на происходящее вокруг и успеваю услышать часть разговора:
− Конфеты с воздушным рисом ещё есть? − деловито интересуется Кая, пока я пытаюсь вспомнить, когда это мы ей их давали.
− Да. Меняю на завтрак, − брат улыбается так, словно заключает лучшую сделку в мире.
Впрочем, я с ним согласен. Завтрак – всегда хорошая сделка.
− Одну карамельку за информацию, как вести себя на рынке, − Кая улыбается, втягиваясь в эти нелепые торги.
− Как дети малые… – шепчу я.
− Мы и есть дети, Джеймс, − Томас сверкает, как мамины лакированные туфли, а мне и возразить нечего. И правда, дети.
− Карамель для юной леди, − брат протягивает две рисовые конфеты и сладкую земляничную карамельку, которые тут же исчезают где-то в шкурах Каи. И где у неё там карманы?
− Лови! – В меня летит знакомый клуторус, метя прямо в лоб. Не дождёшься!
− И это всё? Клуторус я мог бы и сам сорвать, бесплатно! − Я цокаю языком и бурчу себе под нос, недовольно глядя на полупрозрачный фрукт. Лучше бы конфеты сами съели!
− Я как раз собиралась предложить вам мягкий сыр и лепёшку. − Эта несносная «леди», как выразился Паша, лезет в свой мешочек, вытряхивая оттуда белый кирпичик сыра и небольшие круглые лепёшки. Её тонкие пальчики с лёгкостью разламывают белое нечто на три неровных куска. Каждому достаётся по лепёшке и сыру. Маловато, конечно, но вдруг здесь лепёшка, как во «Властелине колец»?
− Не последнего нам завтрака! – улыбается Кая.
Вместо «приятного аппетита» звучит не очень жизнерадостно. Особенно если после этого есть молча.
Я торопливо запихиваю в себя солоноватый сыр с пресной лепёшкой, чтобы хоть как-то ускорить наш поход на рынок. Что ждёт нас там? Какие опасности и приключения?
− Да угомонись ты. На тебя посмотришь, и аппетит пропадает! – фыркает Кая, закидывая в рот последний кусочек своего завтрака.
− Если бы он пропадал, то ты не выглядела бы такой сытой и довольной.
Впрочем, насчёт сытой не уверен. Лепёшка оказалась не как у эльфов, даже хуже. От неё я только стал ещё голоднее.
− Так чем талантлив ваш брат? – Кая быстро переводит тему, не желая продолжать спор.
− Талантлив?
− Поёт, танцует, сказки рассказывает, великий экспериментатор? Что он умеет? – Кая поднимается с земли, отряхивая одежду.
− Михаэль просто Михаэль. Он ничего особого не умеет. Что за странные вопросы?
− Я спрашивала не тебя.
– Но…
– У Михаэля отличная память. Он дословно помнит все сказки, книги, которые читал или слышал от мамы, – отвечает Паша, практически не раздумывая.
Я закусываю щёку, давя в себе стыд. Впрочем, это не мешает ему застрять комом в горле и разлиться красными озёрами на моих щеках. Я не знал об этом. Что я вообще знаю о своих братьях?
– Да за такой талант любой из чёртовой дюжины вывалит целое состояние. Ваш братец на рынке будет стоить не меньше замка, – Кая присвистывает, а я замираю с открытым ртом.
– Замок? Чёртова дюжина?
– Чёртовой дюжиной здесь называют тринадцать главных Кошмаров. Кто они и откуда, мало кто знает. Говорят, что часть из них действительно чьи-то сны, а некоторые такие же дети, угодившие сюда на пару сотен лет раньше, – совершенно спокойно отвечает брат, захлопывая пальцами мой открытый от удивления рот.
– Откуда ты…
– Верно. Из них всех живой, скорее всего, только сэр Вартек. У него есть принципы, которые он всегда соблюдает. И законы ещё ни разу не нарушил.
– Законы?
– Запрещается красть имена, не объяснив их стоимость. Запрещается использовать Таланты как рабов. Запрещается использовать телесные наказания. Запрещается заманивать детей из Надкроватии через сны. Запрещается владеть чьим-либо именем дважды. Запрещается пленить тех, кто не принадлежит тебе. И всё такое, – снова отвечает Паша, и я чувствую себя так, будто меня бросили в клетку ко львам.
– Откуда ты всё знаешь? – я говорю едва слышно, растерянно, и мне даже кажется, что я молю о том, чтобы это тоже оказалось сном. Паша опять впереди меня на целую голову!
– Кая вчера рассказала за парочку рисовых конфет, – в голосе Паши нет ни капли раскаяния или сочувствия ко всё проспавшему мне.
Джунгли седьмые
Когда ты устал так, что руки и ноги ощущаются сахарной ватой, мозги похожи на борщ после блендера, то оказывается, ты идёшь всего два часа. А впереди ещё четыре.
Под ногами вновь неровные тропы, раздражающие ямы, надоедливые выступы и корни, а склизкие липкие листья так и норовят схватить за пятку. Вы когда-нибудь пробовали ходить сквозь желе? Оно такое плотное, дрожащее, тянущееся соплями за тобой, оставляющее липкий след на коже и абсолютно мерзкое, когда ты в нём, а не оно в тебе. Правда, я не ходил сквозь него, но уверен, что чувствуется так же.
Под мешком, по ошибке названным одеждой, кожа зудит и горит, будто меня покусала сотня комаров. Паша то и дело украдкой оттягивает горловину и с остервенением расчёсывает всё, до чего дотягивается. Хочется ему посочувствовать, но самому не лучше.
Что-то скользит по моей лодыжке в очередной раз. Липкий влажный след и покалывание внизу живота – верный признак того, что я снова наступил на неё. Противная лиана!
Мир кружится, переворачивая всё с ног на голову. Надо мной простираются бесконечно высокие деревья, которые, как атланты, удерживают небо над нами. Яркие красные и жёлтые пятна, наверное, попугаи какие-то или те надоедливые птицы, что никак не заткнутся, сводя с ума своим ором.
Нет, если бы я не так устал, не был голоден и зол, что мы здесь уже столько часов и никаких следов Мишки, то я бы даже насладился их пением. Снова приходится подниматься, похрустывая всем, что хрустеть не может. На мне уже такой толстенный слой грязи, что кажется, будто я весь состою из неё. Отряхиваться нет смысла – очередное падение не заставляет себя ждать.
Как всё это выдерживает Пашка, не знаю. Я был готов упасть замертво ещё час назад. Вместо этого шагаем, падаем, поднимаемся и снова шагаем. Пытаюсь считать шаги, но каждый раз сбиваюсь в районе трёх тысяч.
