– В смысле? – Не понял я.
– Не скромничай. Ты же у нас оказывается Цицерон, Сцевола!
– Кто?
– Не важно. Хорошо сказал. Молодец! – Похвалил он меня.
У комсомольского лидера было такое притворно –льстивое, закалённое в закулисных интригах гладкое и без единой морщины лицо, так что глядя на него было непонятно, серьёзно он говорит или шутит.
– Какое там хорошо…-забормотал я. – Слова деревянные, в голове труха.
– Нет, ты не наговаривай на себя! Я же правда, искренне восхищаюсь. – положил он руку мне на плечо. – Может, тебе к нам, в Горком? В отдел Агитации, а? Ты комсомолец?
– Нет.
– Жаль, – он цокнул языком.
– А где учишься? Как тебя зовут, напомни?
– Матвей. Кононов.
– Валера, очень приятно.
Он потряс мне руку:
– Так где?
– В торгово-экономическом. Я пока не закончил.
–Торговля? Зря! Это не твоё, поверь, старик. Тебе надо в журналистику, иди, сделаешь карьеру! Ну, пока!
И, похлопав снова ещё раз по плечу, он ушёл, будто бы случайно забыв пожать мою вытянутую руку.
Он ушёл, а я остался стоять. Его слова, произнесённые, вполне может быть даже всуе, заставили меня впервые серьёзно задуматься. Что правда ждёт меня в будущем, думал я. Работа с утра до ночи в кафе? Обслуживание свадеб? Продажа из-под полы спирта пополам с шампанским? Регулярные поездки на базу, где за взятку можно получить дефицитный товар. А если однажды поймают? Тогда прощай свобода и здравствуй небо в клеточку? Но даже если жить честно, то что я получу? Всё ту же работу с утра до вечера, только без денег. А эти собрания? Детектор лжи, наверное, и то приятней. Одна Айсыгуллина чего стоит! Уйти из кафе? Тогда будешь мечтать как все о прогрессивке и тринадцатой зарплате, чтобы поехать летом на десять дней в Анапу. А мне хотелось не просто денег, мне хотелось творчества, каких –то иных человеческих отношений, участия в тех великих переменах, которые переживала страна. Я не хотел быть от всего этого в стороне!
Чёрт возьми, почему всё так несправедливо, думал я, возвращаясь пешком из офиса Треста столовых к себе в кафе. Ведь я и сам думал пойти в журналистику! Ну, допустим, я всё брошу и пойду в какую –нибудь газету. Что я там предъявлю? Я стал скупо, как какой- нибудь Гобсек посчитывать, что у меня есть за душой, чтобы предъявить в газете.
Во- первых, несколько публикаций в прессе. В одной из них, напечатанной в довольно популярной комсомольско -молодёжной газете, опубликовали мой отзыв на фильм латышского режиссёра Юриса Подниекса «Легко ли быть молодым»? Там я всячески изощрялся, написав, что фильм напоминает мне сон подыхающей от яда крысы в тёмной каморке. Что фильм вызывает судорогу навроде той, какая бывает у человека, которому к носу поднесли нашатырную ватку. Что подростки в фильме танцуют под рок -музыку так, будто перед этим им вкололи трифлюперазина, дали заснуть, а потом специально растолкали. Что юноша –паталагоанатом, разделывающий в кадре трупы, точно имеет дело с резиновыми куклами, ничего не чувствующий, хотя и симпатичный малец, заколачивающий на мёртвом теле вполне живые деньги. Что фильм, который снимает один их героев картины, это прекрасно, но, помилуйте, кто это будет смотреть? И, главное, где эту дрянь собираются снова показывать? Я специально отпрошусь с работы, чтобы пойти туда с друзьями и ещё раз поплеваться. Ну, и всё в таком духе. Человеку в то время приходилось извиваться, как червю, что похвалить спорную картину. Ещё я написал в своём письме, что единственные по -настоящему крутые парни в фильме это солдаты, воевавшие в Афганистане, но только странно, почему они выглядят, как отсидевшие за курение травки цыгане и на их лицах нет никакой улыбки, не говоря уже о победной? «Что вообще творится, где настоящие герои?!», так заканчивалось моё письмо, которое опубликовали.
Вторая моя публикация касалась первой древнейшей профессии. Там я, прикинувшись идиотом, вполне по –дурацки задавал вопрос, какой вред может принести работа проститутки, если она только и делает, что занимается любовью? Что в этом, собственно говоря, плохого? В своём опусе, кроме того, я рассматривал проституцию не с точки зрения морали, а с точки зрения общественной полезности. «Если при этом контролировать их с медицинской точки зрения», говорил я, то в их работе вообще нет ничего предосудительного. Проститутка без обмана даст вам то тепло, на которое вы рассчитываете! Она раскроет для вас объятия, даже если от вас отвернулся весь мир. Она будет говорить с вами о своих делах, как будто вы всю жизнь знакомы! Она исповедует вас, причастит вином, обсудив грехи не хуже любого священника, и вы уйдёте от неё с лёгкой душой, почти, как из церкви! Она, наконец, единственная из женщин, которая может сказать: «я буду всегда вас ждать!» и ни капли не солжёт.
Короче, из моих рассуждений выходило, что проституция не хуже медицины, психологии, общественного питания или парикмахерских. Что касается рисков, тут я совершенно искренне недоумевал: разве их нет в других профессиях? И в медицине, и в общепите и в парикмахерской вас могут и заразить, и порезать, и заставить пожалеть вас о заплаченных деньгах, не доставив вам перед этим никакого удовольствия! Странно, но это моё письмо тут же напечатали под грифом "альтернативное мнение". Хотя должен сказать, что присланную мной в редакцию рукопись тамошние редакционные Прокрусты сильно сократили, превратив обширный опус в куцый абзачишко.
Вечером я рассказал Лиле всё о собрании в Тресте. Посмеявшись от души, особенно над свиными ушами Айсыгуллиной, она вдруг серьёзно сказала:
– Ну, раз похвалили, жди проверки.
– Ты думаешь?
– Уверена. Это же любимая двухходовка органов! Сначала хвалят, чтобы притупить бдительность, потом – на, получи ревизию. Будет ОБХСС –увидишь!
Лилины слова словно пробудили меня к действию. На следующее утром, едва придя на работу, я сразу же пошёл на склад снимать остатки. Часам к двум я закончил взвешивать, подсчитывать и стал подводить итоги. По мере того, как цифры складывались, глаза у меня вылезали на лоб. Обнаруживалась крупная недостача! Я не мог поверить своим глазам – 800 рублей! А я, по самым скромным подсчётам ожидал быть в плюсе по крайней мере на тысячи две с половиной рублей, даже больше! Значит, деньги кто –то украл. Кто? И тут я всё понял! И странные взгляды Руфины. И Беридаров, казавшийся мне очень аккуратным и пробивавшим деньги по кассе в моём присутствии, и не делавший этого видимо, когда меня не было. И мои просьбы отнести и закрыть в сейф наличные деньги, когда я был занят. Наверняка он клал в сейф лишь часть, а остальное присваивал. Мои кулаки сжимались и разжимались от гнева. Боже, какой я был идиот! Так вот, кто были рядом со мной – старая воровка и её молодой пособник!
Вскочив, я тут же решил пойти к Беридарову, чтобы разобраться с ним и если надо набить морду. Но вдруг подумал: что я от этого получу? И как главное, докажу? Ведь если он вор на доверии, то он так и должен был действовать. Он скажет: я пробивал. Не знаю, куда ты всё дел. Ты сам виноват. Поди, сам же всё бабам и раздарил! Я прямо видел его ухмыляющееся лицо и то, как он мне говорит: деньги? Какие деньги, первый раз слышу!
Я понял, что меня обвели вокруг пальца. Открыв кошелёк, я подсчитал наличность. Двадцать пять рублей наберётся, но восемьсот?! Это была огромная по тем временам сумма, примерно годовой заработок учителя. Единственным выходом было внести недостачу, это взять их из общей кассы, для чего пришлось бы поставить в известность руководство. Наверняка после этого мне предложат написать заявление об уходе. Я подумал о своей сберкнижке. Там была как раз нужная сумма. Но отдавать собственные деньги вовсе не хотелось. Однако постепенно шаг за шагом я пришёл к мысли, что другого выхода нет. Да, нужно ехать в Сберкассу за деньгами. А потом разберёмся.
С этими мыслями я встал и начал уже снимать поварскую форму, готовясь переодеться и уйти, как вдруг в складскую каморку, где я сидел, открылась дверь и туда заглянула кудрявая голова Миры, одной из наших официанток.
– Не сейчас, пожалуйста! – Закричал я на неё, так подействовал на меня этот стресс. – Чего тебе надо?!
Настроение у меня было, в самом деле, хуже не придумаешь.
– Там пришли. – Всё-таки шепотом произнесла она, испуганно озираясь.
– Кто пришёл? – Не понял я. – Слушайте, можете хоть раз сами принять заказ на банкет, не вмешивая меня. Я не могу сейчас, понимаешь, занят!
– Там эти пришли, в костюмах… – Открыв дверь чуть шире, шагнула
она ко мне, согнувшись и приложив ладонь ко рту, чтоб её не слышали. – Из ОБХСС. Хотят снять остатки.
– Что?! – Внутри у меня всё похолодело. – Как из ОБХСС? Уже?!
На ватных ногах я поспешил в сторону кухни. По дороге я лихорадочно соображал, что предпринять. Ведь если начнут снимать остатки, то всё, суд и тюрьма обеспечены. В СССР и за меньшие огрехи сажали. А тут – восемьсот рублей! Как же теперь выкрутиться?
У самой кухни я начал замедлять шаги, увидев из глубины коридора возле барной стойки каких –то людей и рядом с ними вынимающего из кассового нутра контрольную ленту ухмыляющегося Беридарова. Бросив короткий взгляд в мою сторону, он весь покрылся пунцовыми пятнами. Поняв, что проверка в разгаре, я развернулся и не снижая темпа побежал в кабинет Пшеницына.
Коля Пшеницын был нашим директором и, кроме того, идейным вдохновителем. Он был поставлен на эту должность городским Комитетом комсомола и следил за тем, чтобы в кафе не было пьянства, разгула, краж и других безобразий. А тут –недостача!
Коля, переболевший в детстве полиомиелитом, признаться, и так не слишком хорошо выглядел. И мне бы не хотелось, чтобы ему пришлось покупать себе теперь ещё и кардиостимулятор! Если честно, Коля мне нравился. Конечно, будь у меня время, я бы что -нибудь придумал. Но времени на размышления у меня как раз и не было. Сев напротив Коли, я максимально коротко изложил ему суть моего визита, а именно, что у кафе недостача по кухне- 800 рублей. И с минуты на минуту здесь будут представители ОБХСС.
По мере того, как я ему всё это говорил на его лице, похожем на не до включённую передачу, пропечённый, но не взошедший хлеб, деформированную чьим –то коленом лиру, ладанку с вдавленным ртом и обезображенном заячьей верхней губой, появлялось выражение крайнего удивления, растерянности и немотивированного веселья. Однако глаза Коли, при всём этом, были, как ни странно, были полны сочувствия. Не дав ему опомниться, я попросил его срочно выдать мне деньги из зарплатного фонда и внести их в кассу, как плату за банкет. Это были уже перестроечные времена. Документы составлялись по облегчённой форме, и расходную накладную, типа, что деньги были получены вчера за банкет, легко можно было оформить, пока сотрудники ОБХСС снимали кассовую ленту и подсчитывали наличную выручку.
– Чтобы избежать скандала, – сказал я ему, когда он на меня посмотрел. – А потом я отдам.
Коля вздохнул и потянулся к сейфу.
– Дальше что будем делать? – Спросил он, когда печать на бланк платёжки о банкете была поставлена.
– Напишу заявление, как только всё закончится, – отвёл я глаза. – Деньги принесу. Сниму со счёта. Не все, конечно. Остальное вычтешь из зарплаты.
Он снова посмотрел на меня.
– Из моей, конечно.
– Это другое дело, -сказал он. – На кого думаешь?
Я вздохнул, скосив глаза в ту сторону буфета, где оставался Беридаров.
– Понятно. – Выдержав паузу, кивнул Коля.
Когда в конце того дня снятие остатков закончилось, и недостачу не выявили, я подошёл к Пшеницыну и написал заявление об уходе по собственному желанию, как и было принято делать в таких случаях.
Вообще –то в глубине души я был уверен, что Коля заявление не подпишет. Он был добрым малым, все это знали. "Ну, сделает ещё одно «китайское» предупреждение, думал я, и всё". Однако Пшеницын неожиданно для меня заявление подписал. Убирая его в стол, он прогундел себе в нос:
– Для тебя лучше будет, если ты уволишься.
– Почему? –Удивился я.
– Нашим кафе стали чересчур часто интересоваться всякие люди. Во-первых, из органов. Народный контроль, и всё такое… Мне кажется, нас скоро прикроют. Многим не нравится, что мы берём себе самые дефицитные продукты с базы. И зарплаты у нас выше, чем у других раза в четыре. Мне уже пару раз намекали из разных мест, чтобы я с ними делился. Пугали, кстати, масштабной ревизией. Из КРУ, знаешь, что это?
– Нет.
– Контрольно –ревизионное Управление. Один визит и ты в тюрьме. Найдут, к чему прицепиться.
– Ясно…
– Но это ещё не всё. Из Районного отдела милиции вчера звонили, спрашивали, как дела. Мол, жители ругаются, что у нас толпы по вечерам. А рядом жилые дома. Там во дворах играют дети, они смотрят…Это неспроста, старик. Я этих людей знаю, они так действуют: сначала спрашивают, потом приходят. Вчера, кстати, насчёт тебя сюда приходили, парень один, по виду грузчик, здоровый такой, сказал, что он из ассоциации Грузчиков. Справки о тебе всё наводил: кто такой, откуда, кто родители. С ним парни ещё были, тоже, похоже, грузчики и все нетрезвые. Боюсь, не дошло бы до преступления. Лица злые, стояли курили и плевались. Долго… Ждали кого -то. Хорошо ты отсутствовал, в Трест ездил на собрание. Я потом закинул удочки, чтобы выяснить и мне сказали, что они пасли конкретно тебя. Кому –то ты из них ты дорогу перешёл. Что у тебя с ними вышло?
– Послал там одних, не заплатил, сколько они требовали.
– Час от часу не легче! – Вздохнул Коля.
Потом ещё один парень заходил вчера, это уже после грузчиков, лицо решительное такое. Сказал, что сюда ходит его жена, Лилей зовут. Спрашивал, чем она тут занимается. Я говорю: мне откуда знать? Сюда многие ходят. Потоптался немного, ушёл. По виду технарь, но настроен решительно. Что за Лиля?
– Посуду у нас моет…– опустил я глаза, – она у нас не официально работает, мы ей деньги с Беридаровым из своих платили. По очереди.
– Но это ваше дело, – пробуравил меня взглядом Коля. – Хотя мою позицию ты знаешь, всё должно быть официально. А то вот пожалуйста, разбирайся теперь с ним ещё! И с грузчиками ты зря накалил. Теперь придётся наших комсомольцев подключать из секции тяжёлой атлетики. Так что лучше будет тебе уйти, чтобы обстановку не накалять. Ты парень толковый, голова есть, устроишься где-нибудь…
– Может всё -таки?.. – Заметив, как он улыбается, спросил я.
– Нет, -покачал головой Коля.
Я кивнул, направляясь к двери.
– Стой.
Я остановился.
– Знаешь, я тебе так скажу! – Стал поднимать он с кресла своё изуродованное тело. – Ты парень способный, с головой, вон в газетах печатаешься. Я к тебе давно уже присматриваюсь. Торговля это не для тебя. Ты, извини, меня какой –то уж мечтательный чересчур. Романтичный что –ли слишком. Эта профессия экономист – она требует другого подхода к делу, более взвешенного что -ли. А ты с налёта многое стараешься решить. Тебе бы в журналы писать –это для тебя. Репортажи готовить, ездить везде. У тебя же прямо шило в одном месте. Тебе может сам бог велел идти этой дорогой. А за кафе ты не волнуйся. Найдётся, как говорится, кому икру на хлеб намазывать. Так что ступай своей дорогой – и ни пуха тебе ни пера!
Через день, когда я пришёл отдавать деньги, которые пришлось снять, чтобы возместить недостачу со сберкнижки, Коля, пересчитав, убрал их в стол. Затем, подумав, открыл ящик стола, достал несколько купюр и пододвинул мне:
– Бери.
– Что это? – Удивился я.
– Подъёмные.
– Коля…
– Хватай и улепётывай, пока дают! Да смотри, когда выходить будешь, оглядывайся по сторонам, а то вдруг они там тебя ждут. Не дадут же уйти по –тихому, сволочи!
Я взял деньги, сложил их и, убрав их во внутренний карман, подумал: ну, вот уже второй человек говорит мне, что мне надо идти в журналистику. Не может же это быть случайностью.
– Спасибо, за деньги. А ты как здесь один останешься?
– Я что, я инвалид, – улыбнулся Коля. – За меня не бойся. Меня даже если бить начнут, то несильно, я ведь и так пострадавший от природы.
Он поднял вдруг на меня свои голубые, добрые глаза:
– Кстати, у тебя есть кто -нибудь на замену себе? Потолковей?
Тут я вспомнил про Бабу -Ягу.
– Есть! – Сказал я, пожав ему руку. – Завтра приведу!
Глава шестая
Расколдованная Баба-Яга
Через пару дней, отыскав на площади Бабу –Ягу, я рассказал ей про ресторан. Выслушав меня, она согласилась попробовать. Мы договорились встретиться утром на остановке.
Утром, когда я пришёл на остановку, я долго всматривался в людей, поджидающих автобуса, но её не было. Были только какие –то прилично одетые дамы и больше никого. «Передумала!», огорчился я. Походив туда –сюда, я решил идти домой. И вдруг ко мне подошла одна из приличных дам, стоящих на остановке и дёрнула меня за рукав. Едва взглянув на неё, у меня поползли вверх брови.
Это была баба Яга, но какая! Она была совсем не похожа на ту растрёпанную ведьму, которая сидела на вокзале. Это была очень прилично одетая женщина, хорошо причёсанная. Нос у неё был припудрен, глаза аккуратно подведены. От торчащего из -под губы зуба не осталось и следа. Вообще, если бы я не видел её раньше, я бы назвал пришедшую даму современной и даже немного симпатичной. Удивлённый до крайности этими переменами, я не удержался и спросил её:
– А где этот? – Я показал на губу.
– Зуб?
– Да.
– Ха-ха! Вот. – Она вытащила из кармана и показала накладной зуб. – У дочки брала, пока мороженщицей работала. Она у меня в театральном кружке занимается.
– Но зачем? – Удивился я.
– Зачем внешность меняла? Не буду же я сидеть на глазах у всех и продавать мороженое. Что обо мне потом скажут? Что начнут говорить про меня. Что я скатилась? Нет уж, дудки, это я уже проходила. Поработаешь месяц, а разговоров на годы!
Коле Пшеницыну Баба –Яга понравилась. Поговорив с ней немного, он подписал с ней договор, а потом отправил её принимать у меня дела.
Приняв от меня печать, главный символ начальственного положения, Баба-Яга забрала у меня после этого ключи и начала снимать остатки. Она это делала не так, как я, приблизительно, а тщательно и скрупулёзно. Пересчитала даже все тубы с сахаром и пакетики с перцем, хотя это заняло кучу времени. Затем, она перевесила все продукты, включая худенький мешочек с сухофруктами, и стала считать всё штучное, включая крошечные бумажные упаковки с зубочистками, чем едва не довела меня до тихого исступления. Лишь после этого она кивком дала согласие подняться в зал, чтобы пересчитать дневную выручку.
Беридаров как раз стоял на кассе и что –то пробивал. Оглядев многочисленных посетителей, сидящих у телевизоров, Баба – Яга подошла к нему и вдруг, оттеснив его в сторону своим могучим телом, сказала: «Вы на сегодня свободны. Можете идти домой».
– Это почему? – Удивился Беридаров.
– Потому что я так сказала. – Не стала вдаваться в подробности Баба Яга. – И завтра можете не приходить.
