Читать «За кулисами театра военных действий II» — Виктор Королев онлайн
Страница 4 из 6
Утром 4 августа на всех домах Брюсселя появились национальные трёхцветные флаги. А днём германские войска вторглись на территорию независимой страны. Остановить их могли лишь взорванные мосты и двенадцать фортов пограничного Льежа – и то, надолго ли? Сколько атак пятидесятитысячной армии способны отбить несколько сотен солдат? Им отдан приказ короля «держаться до последнего». И они держались.
Немцы подтянули к крепости гигантскую пушку «Большая Берта», один из её снарядов взорвался в центре форта, убив сразу всех защитников. Бомбы, сброшенные с цеппелина, разрушили другой форт. Пал третий, четвёртый, пятый… Но ещё больше недели бельгийцы не пускали врага на свою землю.
Взяв Льеж и Намюр, три кайзеровские армии двинулись на Брюссель. Бельгийская армия отходила с тяжёлыми боями, но организованно. Помогали союзники-французы, не желали сдаваться и мирные жители. План блицкрига проваливался, и это взбесило германцев. В каждом селении враг брал в заложники местных мэров и бургомистров, публично казнил людей сотнями, грабил и насиловал.
Бельгия лежала, покрытая белой пылью от разрушенных домов, изъеденная оспинами прошедших боев. Тысячи беженцев брели по дорогам. В деревнях не осталось ни одной живой души. Запах крови, лошадиного навоза и мертвых тел висел в воздухе. И пепел, огромные тучи пепла оседали на горящие поля и мириадами чёрных мотыльков заново вздымались к небу.
Старинный город Лёвен, известный в Европе своим университетом и уникальной библиотекой, германцы заняли с ходу. Лишь один-единственный солдат отстреливался, не пуская врага. Бургомистру под страхом смерти пришлось обратиться к горожанам с просьбой: «Не надо сопротивления! Кайзер лично обещал пощадить библиотеку…»
Но ночью случилось непредвиденное. Чья-то лошадь без седока ворвалась на городскую площадь, перевернула в костёр фургон и, обезумев от начавшейся суматохи, начала топтать спящих германских солдат. Полусонные стрелки заворочались, заорали, в темноте стреляя друг в друга:
– Бельгийцы прорвались! Спасайся!
Утром, когда порядок был наведён, на площади казнили заложников во главе с бургомистром. Обречённый город теперь ничто не могло спасти. Университетскую библиотеку немцы специально подожгли в полночь. Бензином обливали стеллажи, расстреливали всех, кто пытался что-либо спасти – и с упоением смотрели, как горят старинные фолианты и уникальные рукописи. Назавтра германцы начали сравнивать с землей весь город. Вместе с людьми…
Узнав о гибели мировой сокровищницы, король Альберт сказал жене:
– Это хуже, чем язычество. У такого варварства основание одно – зависть. Эти люди завистливы, неуравновешенны и немилосердны. Они сожгли библиотеку в Лёвене потому, что она была уникальной, ею восторгался весь мир. На страну идёт звериное невежество. Прав был великий Гейне: «Там, где сжигают книги, в конце сжигают и людей».
– От нашей культуры остался лишь пепел, – ответила королева Елизавета. – Пока мы живы, он будет стучать в моё сердце. А мы выживем – мы победим! И люди всего мира должны понять, что культура первична по отношению к государству!
– Культура наша возродится, восстанет из пепла. Германия, как Мефистофель, предлагала нам продать свою душу. Кайзер гордится, что солдаты его армии носят в походных ранцах Фауста и Заратустру. Но это – варварство, усиленное философией и художественным словом. Их концепция побуждает людей к злу и насилию. А мы покажем всему миру, что можно и должно противиться этому. Душа и честь нации не продаются. Бал сатаны скоро кончится. Ты права: мы выживем и победим!..
Пали Брюссель и Мехелен. Кайзеровские войска подошли к Антверпену. 25 августа вражеский цеппелин сбросил бомбы на жилые кварталы этого города – они взорвались рядом с дворцом, где поселилась королева Бельгии с детьми. Оставался последний рубеж – на той стороне реки Изер.
Здесь, на высоком берегу, вплотную прижатые к морю, остатки бельгийской армии рыли окопы. В бинокли командиры видели, как германцы подтягивают пушки, намереваясь взять и этот пятачок бельгийской земли.
Главнокомандующий (король Альберт возглавил армию с первого дня войны) с утра и до вечера ходил по позициям, сам наводил орудия, учил солдат метко стрелять, показывал им пример. По обе стороны фронта гуляла молва, что немецкие солдаты никогда не стреляли по нему. Одни – из уважения: такой высокий, а ходит с винтовкой по траншее, не пригибаясь. Другие опасались наказания от своего кайзера, ведь бельгийский король считался родственником германского императора.
Альберт I позволил 12-летнему сыну Леопольду (будущему королю) пойти рядовым в армию. Всё было поставлено под ружьё. Королева Елизавета – маленькая, худенькая, но очень энергичная женщина – отдала свои экипажи под кареты скорой помощи, работала медсестрой в госпиталях. Увидеть мужа могла лишь вечером.
– Что ты читаешь? – готовясь ко сну, устало спросил он.
– Я читаю про Флоренс Найтингейл. Эта удивительная женщина умерла четыре года назад, к концу жизни она ослепла, но до последнего дня читала и перечитывала книгу Теодора Рузвельта «Напряжённая жизнь».
– Хорошо, что эта британская медсестра вдохновляет тебя, дорогая. А книгу американского президента я тоже читал. И, знаешь, меня удивила его сентенция: «Если исчезнут войны, люди будут обречены на деградацию». Так может сказать только человек, который никогда не воевал на своей земле, не защищал свою родину, а наоборот – стремился захватить чужое…
Немцы вплотную подошли к реке и начали из пушек обстреливать последний оплот. Остаткам бельгийской армии немало помогали союзники.
– Взорванные мосты через Маас на две недели задержали наступление немцев, а сейчас надо открыть шлюзы, это единственная возможность спастись, – посоветовал французский генерал Фердинанд Фош. Он, кстати, после подписания в 1919 году мирного договора с немцами скажет пророческую фразу: «Это не мир, это перемирие на двадцать лет».
Король Альберт плохо спал в ту ночь, всё не мог решиться на такой отчаянный шаг. А утром супруга сказала:
– Я видела странный сон. Какая-то плодородная равнина, мужчины и женщины заняты работой, резвятся дети, мирно пасутся стада. Потом вдруг небо стало темнеть. Люди остановились и стали кричать: «Река вышла из берегов! Мы погибли!» Тревожный шум нарастал. И вдруг совершенно ясно послышался с неба голос: «Братья и сестры! Сплетите крепко ваши руки! Живой плотиной спасём наши дома!» И вся эта толпа, тысячи и тысячи человек сомкнулись плечо к плечу, пока не образовалась сплошная стена…
Елизавета убедилась, что муж слушает её внимательно, и продолжила.
– А мрак надвигался ближе, уже видны белые гребни бушующих волн, сверкающие, как белки глаз. А голос взывал: «Держитесь, братья!» И люди отвечали хором: «Мы держимся!» Страшный напор воды обрушился на живую плотину, но людская стена выстояла, повторяя: «Мы держимся!» С рёвом неслись бушующие волны. Но громко и отчетливо звучало: «Мы держимся! Мы живы!» А потом стало рассветать. Вода уходила, укрощённая река возвращалась в свои берега. Взошло солнце, наступило яркое утро, но звёзды не исчезли, а над равниной прозвучал всё тот же голос: «Братья, это свет вашей свободы!» Такой вот странный сон…
– Вещий, а не странный! – Альберт поцеловал жену. – Бог на нашей стороне, мы победим!
И 25 октября он отдал приказ открыть шлюзы. Морская вода затопила практически всю Фландрийскую равнину, превратив её в непроходимое болото. Германцы потеряли свои орудия, спасались от потопа на деревьях, откуда потом безропотно шли в плен.
Кайзеровская армия так и не смогла взять этот крошечный кусочек независимой Бельгии. До самого конца Первой мировой войны (четыре года!) последний рубеж королевской короны держал оборону, показывая всему миру пример героизма и стойкости.
Потом лидеры всех государств сойдутся во мнении: не было бы героического сопротивления Бельгии в конце лета 1914-го, не случилось бы и «чудо на Марне». Там войска Антанты окончательно развеяли миф о непобедимости кайзеровской армии и уничтожили мечту Вильгельма II о блицкриге. После битвы на Марне война стала разрастаться вглубь и вширь, втягивая в катастрофу народы всего земного шара, сталкивая их в мировом конфликте, который не в силах был разрешить никакой мирный договор.
Король Альберт I участвовал в Парижской мирной конференции в апреле 1919 года. Он настоятельно рекомендовал не облагать Германию жёсткими репарациями, утверждая, что они лишь посеют семена будущей немецкой агрессии. Но его не очень-то слушали. Победило мнение американцев, англичан и французов, которые требовали компенсации за своё участие в войне. А Вудро Вильсон, президент США, получил Нобелевскую премию мира в том же, 1919 году…
Бельгийский король Альберт I погиб в 1934 году во время одиночного восхождения на не столь высокую скалу в Арденнах, близ бельгийского города Намюр. Официальная версия – несчастный случай. Но была ли его смерть случайностью? Это вопрос.
Вильгельм И в конце войны отрёкся от престола. Он всю жизнь считал упорство бельгийского короля одной из главных причин своего поражения. Получив приглашение королевы Нидерландов, опальный император поселился в Дорне. Чуть больше ста миль разделяли дворцы бывшего кайзера и непобеждённого бельгийского короля. И пока Альберт I восстанавливал разрушенную экономику своей гордой страны, изгнанник Вильгельм II финансово помогал нацистской партии и военной промышленности Германии. Сохранились многочисленные свидетельства тесных отношений бывшего кайзера с нацистами, его личных встреч с фашистскими бонзами.
Придя в 1933 году к власти, новый фюрер Германии стал быстро расправляться со всеми, кто мог ему помешать в реваншистских планах. Бельгия с её свободолюбивым королем стояла в самом начале этого списка.
Надвигалась очередная война. Тоже мировая…
Автор (из-за кулис): После гибели Альберта I бельгийская королева-мать Елизавета всю себя отдавала воспитанию детей и внуков. Но через год пришла новая беда: в автокатастрофе погибла её невестка – королева Астрид, супруга Леопольда III, мать троих детей. За рулём был молодой король, он отделался испугом. А через пять лет после случившегося Германия нападёт на Бельгию, и Леопольд III не найдёт в себе мужества повторить геройский подвиг своего отца. Он сдаст страну фашистам. Никто никогда не назовёт его «королём-солдатом».
Картина 5-я
Сказка про кутьку
Действующие лица:
✓ Беатрис Питерс (1896–1914) – дочь машиниста паровоза Бельгийских государственных железных дорог.
✓ Жан Мартин (1894–1914) – капрал 14-го пехотного полка 3-й дивизии армии Королевства Бельгии.
Место действия — Мехелен, Брюссель (Бельгия).
Время действия — начало Первой мировой войны.
Автор (из-за кулис): Роман бельгийского писателя Шарля де Костера «Легенда об Уленшпигеле», увидевший свет в 1867 году, кончается словами:
«– Никому не удастся похоронить Уленшпигеля, дух нашей матери – Фландрии, и Неле, сердце её! – сказал Тиль. – Фландрия тоже может уснуть, но умереть она никогда не умрет! Пойдем, моя ненаглядная Неле!
И он ушел, распевая десятую свою песенку, но когда он спел последнюю, – этого не знает никто».
По потолку, плохо крашенному, кое-где с тёмными разводами, переливаются желтовато-розовые сполохи. Когда мама открывает дверцу печки, весь потолок играет красным. Печка-голландка и мама рядом – таково её первое о детстве воспоминание. И это воспоминание, словно закладка в книге, будет постоянно высовываться из памяти, и потому надолго сохранится. Иной раз наступит вечер, и Беатрис ни с того ни с сего начнёт заново вспоминать, как они жили.
– Ещё скажи, что ты в три годика книжки сама читала! – мама, посмеиваясь, привычно подтрунивает над ней. – Триса, ты – фантазёрка!
– Правда-правда, я помню эту печку и полярное сияние на потолке! – клянётся дочь. – И сказки твои помню – раз навсегда и совсем! Про весёлого щеночка-кутёнка, про лесное чудище с красными глазами, про куриц, которые кукуют людям долгую жизнь…
И, довольные, хохочут обе, забыв про вязание. В доме тепло, пахнет вяленой рыбой, хлебной закваской, детскими пелёнками и ещё чем-то домашним. Им хорошо вдвоём.
– А помнишь, как ты просила у меня братика?
– Конечно! Я даже имя ему придумала – Марк! Красиво же? Я тогда твердила, что сестру любить не буду. А вы с папой скинули на меня Марию, словно я нянька ей.
– Я тебе так и говорила: сначала рожают няньку, а потом ляльку. Ты старшая, тебе и заботиться о сестре. Пришла твоя очередь ей сказки читать!
– Фу! Марк всё равно красивее звучит, чем Мария! Ладно, сказки читать я согласна, но только сама выберу…
– Только не про Тиля Уленшпигеля, ей это рано ещё!
– Ну уж нет! – театральным басом отзывается дочь. – Пепел Клааса стучит в моё сердце!
И обе снова хохочут.
Такие весёлые воспоминания после рождения Марии стали у них регулярными. Потом мама обычно шла греть ужин к приходу отца. Беатрис тоже бросала вязание и меняла пелёнки сестре, попискивающей в той же деревянной резной люльке, в которой когда-то она сама лежала, глядя в потолок.
Мама гремела сковородками, резала лук, тушила капусту. Приходил отец и долго умывался с работы. Он был чёрный от угольной пыли, и пахло от него всегда тавотом – этим неведомым словом отец называл густое машинное масло. Беатрис наливала ему из большого глиняного кувшина двухпинтовую кружку пива, и все наконец-то усаживались за стол. Под малиновый перезвон соборных колоколов читали шёпотом короткую молитву и начинали есть. Казалось, что в такие вечера даже воздух в их доме становился осязаемый и густым, словно только что сбитое сливочное масло, словно неведомый этот тавот…
Семейство Питерсов жило в Мехелене с тех пор, как пустили железную дорогу до Брюсселя. Дедушка, пока жив был, служил на государственной железной дороге, водил свои «Элефанты» – кургузые такие локомотивы, действительно чем-то на слонов похожие. И сына своего – папу Беатрис – дед привёл в депо. Папа, в свою очередь, мечтал семейное дело передать своему сыну, но родились две дочери. Мама только посмеивалась:
– Нянька нужнее! Мальчики – это к войне!
Мальчик у Беатрис появился – свой собственный. Это случилось, когда она училась в последнем классе. Марк её ровесник, он ходит в соседнюю школу, а живёт рядом, через мост. Вдобавок их отцы друг с другом знакомы. У Марка папа тоже в депо служил когда-то, а теперь числится на мебельной фабрике резчиком по дереву, часто работает на дому и держит маленькую лавку.
Беатрис как-то после уроков заглянула туда – и сначала влюбилась в кукол, что стояли на витринах, а в Марка потом, когда он пригласил в синематограф и погладил в темноте её руку. Она ещё подумала тогда: «Если не уберёт свою руку, то это судьба, он станет моим мужем». Руку Марк не убрал, но тут кино кончилось.
После школы Беатрис устроилась работать на привокзальной почте, а Марк встал за прилавок в отцовской лавке. На День независимости, 21 июля, он пригласил девушку снова поехать с ним в Антверпен. Год назад они уже были там, но получилась какая-то неудачная поездка, даже чуть не поссорились. Беатрис тогда хотела в Гент, на всемирную выставку, а Марк уговорил в зоопарк Антверпена, «на чудо дивное смотреть».
Поехали. Народу – битком, тогда тоже праздник был. Оркестры на площадях играют марши. Все радостные, счастливые. И большинство прямо с вокзала, чуть не бегом – в зоопарк, заморский аттракцион глядеть.
Не было там никакого чуда. Дикость, мерзость одна. В огромной клетке, словно дикие звери, сидели на полу чёрные люди. Полуобнажённые, с печальными глазами – мужчины, женщины, дети. По команде надсмотрщика они вставали, кружились, дёргали руками и ногами, изображая какие-то ритуальные танцы, потом пили воду из мисок, подбирали брошенную на пол еду и протягивали к публике розовые ладони за добавкой. Люди довольно смеялись. По верху клетки шла крупная надпись: «Недостающее звено в историческом развитии человечества».
– Это же дико, Марк! Это мерзость! Так нельзя!
– Да ты чего, Триса? Неужели тебе не смешно? Это же не обезьяны, они в перспективе могут стать такими же, как мы! В школе нам говорили про естественный отбор, ты забыла?
– Нет-нет! Я хочу домой! Поехали обратно!
Они чуть не поссорились тогда. А праздник был знаковый – 70-летие независимости Королевства Бельгии.
…Родители не возражали против таких поездок – благо, всё рядом, какой-то час на поезде. Вот и на этот раз разрешили.
– Только к вечеру чтобы дома была, не забывай, что ты католичка, – напутствовала мама. – А то сядешь под чужой метлой в окошке.
– Как это? Как это?!
– Останешься без брака, без свадьбы, без венчанья! Так в народе говорят. И будешь всю жизнь сидеть себе на лавочке, считать свои булавочки, каяться да поклоны бить Святой Магдалине…
Наверное, она так шутила, мать ведь, понять можно.
Но за день до праздника Марк пришёл к ним домой смурной, не похожий на себя. Показал бумажку: «Призывной лист принесли, в армию мне идти…»
Какая уж тут поездка! Хоть горшок вывешивай наружу, чтоб люди знали: здесь всё не так. Ох, как нескладно всё пошло! Не зря соседка твердит который уж месяц: «Свиньи ямы роют, белок в лесах несчётно, щук в реке полно – не к добру!»
Ушёл Марк расстроенный. Почти две недели от него не было ни слуху ни духу. Думали уже, что обойдётся, пироги пекли в воскресенье, а назавтра, третьего августа 1914-го, король Альберт I объявил в стране мобилизацию. Марк наконец появился – в голубых армейских штанах, в тёмной куртке с двумя рядами блестящих пуговиц, в остроконечной шапочке-пилотке со смешной красной кисточкой спереди. Позвал её на площадь – прощаться.
Солнце палило. Они отошли в тень, подальше от всех, хотя народу почти и не было. Стояли, молчали.
– Ты будешь меня ждать? – спросил наконец Марк.
– Конечно! – соврала Беатрис.
Откуда она могла знать наверняка, война ведь началась.
– Ты только возвращайся. Ты вернёшься?
– Обязательно вернусь, меня не убьют, я верю, – соврал Марк.
Война ведь началась, откуда ему знать, что будет, чего ждать. Мир перевернулся вверх тормашками. Никто не может с уверенностью сказать, наступит ли завтрашний день.
– Становись! – раздалась команда.
Солдаты построились. Среди одинаковых тёмно-синих курток, чужих лиц с надвинутыми на глаза пилотками Беатрис никак не могла разглядеть Марка. Потом новобранцы разом повернулись и пошли, громко топая. Не было ни оркестра, ни слёз, ни будущего. Ей дико хотелось пить…
Утром Беатрис принимала для местной газеты телеграфный текст. Лента ползла, а она отрывала кусочки и лепила их на бланк. Слёзы сами текли по её лицу. Получалось, что она первая в городе узнала: немцы перешли границу Бельгии.
Даже начало этой войны было страшным. В маленький пограничный пункт близ города Визе первыми ворвались германские кавалеристы. Не обращая внимания на протесты шестерых пограничников, они начали клеить на стены домов свои листовки. Телеграф – а ленту передавал какой-то иностранный журналист для бельгийских коллег – бесстрастно цитировал текст немецких листовок:
«Величайшую скорбь испытает император Вильгельм II, если Бельгия воспротивится тому факту, что Германия нарушит неприкосновенность бельгийской территории. Мы уважаем и поддерживаем ваш военный нейтралитет. Но сопротивление нашему проходу через земли вашей страны мы воспримем как враждебный акт. Наказание за любое зло, причинённое армии кайзера, будет неотвратимым и беспощадным…»
Телеграфная лента ползла и ползла.
«Гражданских лиц, стреляющих в наших солдат, ждёт смерть. Укрывающие бельгийских солдат отправятся на пожизненные каторжные работы в Германию. Деревни и мелкие населённые пункты, жители которых окажут сопротивление, будут сожжены, превращены в пепел, а заложники расстреляны».
А дальше лента сообщила невероятное. Бельгийские жандармы-пограничники обстреляли германских конников, заставили их повернуть назад. Тут же на город Визе лавиной двинулась многотысячная армия. Немцев встретил огонь из шести винтовок. Целых пять минут жандармы сдерживали кайзеровские регулярные войска. Они геройски погибли. Но потом на глазах обескураженных немцев взлетели на воздух мосты через реку Маас…
Лента ползла. И тут Беатрис пробило, словно током: «Там же родители с Марией!» Они вечером уехали в Льеж, а это всего пятнадцать километров от Визе. Она побежала к начальнику вокзала. Тот хорошо знал её отца и сразу согласился помочь. Но по телефону Брюссель ответил, и она это слышала:
– Мы знаем только, что её отец привёл состав из Льежа и тут же отправился обратно – мобилизация же идёт. Пусть мефрау Питерс сама ищет отца…
Всё, что могло войти в маленькую почтальонскую сумку, покидала туда. Каравай хлеба завернула в чистую холстину – на дно сумки. Уже через полчаса начальник вокзала помог ей втиснуться в проходящий поезд, битком набитый мобилизованными.
В вагоне было грязно, накурено. Солдаты ехали с оружием, говорили на разных языках. Многие пили вино, но без музыки, без песен. Валлоны привычно звали Беатрис «мефрау», а неулыбчивый фламандец с красными нашивками на погонах уступил «мадемуазели» место у окна. И тут она увидела странную картину. Справа, по ходу поезда, неторопливо шли колонны солдат. Собаки тянули упряжки с пулемётами, редкие четвёрки лошадей – чёрные пушки на тяжёлых лафетах. А слева, в окне напротив, плыло навстречу что-то серое от пыли, лохматое, безликое. Это были беженцы – плотная, безглазая и безмолвная толпа.
Не прошло и получаса, как поезд остановился посреди какого-то поля. Просто встал. Все посыпались из вагонов и тут же услышали дальний гул артиллерийской канонады.
– Мадемуазель, вашу руку! – неулыбчивый фламандец помог ей спуститься со ступенек. – Вы с нами?
– А вы куда?
– Понятия не имею. Куда прикажут. В Намюр или Льеж – куда же ещё?