ISBN :
Возрастное ограничение : 999
Дата обновления : 08.05.2024
Танька была маленькая, и звали ее Молекулой.
Когда я увидел ее в первый раз, она была чудо, как хороша. Молоденькая, тоненькая, маленькая. Скромная, тихая. Большие глаза ее светились добротой и ласковостью. У нее был муж Слава (вместе приехали), и они оба стояли на паперти…
То есть, не на паперти, конечно, кто б им там позволил бы там стоять… Они стояли и просили у монастырских ворот. Танька просто стояла, а Слава подходил к машинам…
Обыкновенная судьба. Домашняя жизнь. Потом какие-то «черные риэлторы» отобрали квартиру… Дальше чистая лирика: Улица, фонарь…
А Танька тогда была, правда, красивая…
Хотя Славе она, судя по всему, не изменяла, однажды ради нее угнали трактор…
Ребята с подсобного хозяйства немного выпили, угнали трактор и поехали на нем гулять: звали Таньку кататься…
Танька немного с ними проехала, метров сто, до моста, и вылезла, трактористы поехали дальше, долго катались и встали среди полей и оврагов: солярка кончилась.
Там стального коня задержала милиция: кто-то из местных жителей позвонил, испугались: по окрестностям гулял трактор, даже приблизительно не соблюдая никаких правил движения…
Двоих участников угона тогда из монастыря выгнали, а третьего все же оставили. Когда солярка в баке кончилось, двое ушли, а этот третий, молодой веселый парень остался: вроде бы сторожил обездвиженную машину…
На самом деле он, очнувшись, просто не мог понять, где он находится и не знал, куда идти… Пейзаж-то у нас неровный: холмы, овраги…
Танька-Молекула во всем этом, конечно, не виновата, но трактор-то, возможно, угнали именно ради нее. Такая она была тогда еще красивая.
От бездомной, хотя и околомонастырской жизни Танька стала тускнеть, вянуть…
Несколько лет я в тех краях не был, а когда снова приехал и увидел Таньку, то едва узнал ее: это была больная старуха. Только большие глаза светились…
Прошлой весной Славка заболел, его забрали в больницу.
Танька ходила теперь с каким-то относительно юным бедолагой, смуглым и темноволосым. Мне, конечно, все равно, но как-то обидно было за Славку… Хотя это очень глупо, конечно… Какое мне дело?
А зимой Молекула умерла.
Замерзла в брошенном доме, где они, бездомные, ночевали.
Вечером, один из так называемых «трудников» сказал как-то между прочим равнодушно и почти даже весело (происшествие все же!):
– Там бомжиха какая-то насмерть замерзла, а друга ее в монастырь взяли…
Вроде бы и ничего особенного, все обычно, все привычно (привычно уже!), но больно сжалось у меня почему-то сердце.
Прощай, Танька.
Упокой, Господи, в мире душу рабы Божией Татианы…
Летом Славка приехал из больницы. Стоял грустный.
– Как дела?
– Плохо. Молекула-то умерла…
Об этом я уже знал. Не знал только, что звали ее еще и Молекулой. До этого она была для меня просто Танька.
А как хорошо все начиналось!
Индустриализация, электрификация, всевозможный ликбез и культурная революция… И металл, металл… Черное и цветное железо…
… И металла стало навалом, и с течением времени металл стал вдруг как бы никому не нужен, стал ничего не стоить. То есть: «в кабак не стали брать», а вот посадить за этот металл, даже если человек его просто на помойке нашел, очень даже могли. Так что беспризорного железа, как черного, так и цветного скопилось в стране невероятное количество… И когда его снова, если и не прямо в кабак, то, по крайней мере, в приемные пункты стали брать, к заветным дверям и окошкам выстроились длинные очереди. Почти такие же, как когда-то в ленинский мавзолей, за колбасой, за иностранными визами, а после – за водкой (чаем, сахаром, табаком и т. д)…
Так я стоял однажды в хвосте, томясь ожиданием и страшной неизвестностью: достанет ли в моей ветхой котомке пресловутого цветного металла до необходимого (1 кг.) минимума, а, следовательно – на шкалик…
… В квадратном дворе приемного пункта у станции, казалось, все было железное. В грязный грунт были втоптаны автомобильные клапана, болты, гайки, и всякий другой, нецветной, и тогда еще не слишком и не везде принимаемый лом.
А в небе невысоко летел, опускаясь, большой белый самолет.
На его шум я и поднял глаза от железного грунта и увидел, какое ярко-синее и прекрасное было над нами небо.
Господи, думал я, небо-то какое синее… И какое большое, а я его почти и не вижу … Может, я и теперь не поднял бы глаз, если б не шум самолета …
В это время что-то большое и тяжелое больно ударило меня сзади по ноге чуть ниже колена.
– Ах, извиняюсь, простите… Тут цыпленок у меня…
Это стоящий за мной в очереди гражданин не удержал на тележке свой ценный груз, и этот груз на меня наехал.
– Ладно… Ничего… Но при чем тут цыпленок?
– А… – Ласково засмеялся счастливый металловладелец, по виду уже пенсионер. – Цыпленок, говорю… Облученный цыпленок, мутированный… С двумя головами… Хотите покажу…
– Цыпленок?
– Да, цыпленок… С двумя головами…
И в самом деле под старым синим одеялом на тележке покоилось две одинаковых, приблизительно полметра на полметра и сантиметров пять толщиной алюминиевые доски-вывески с какого-то новейшего советского учреждения с новым гербом: хищной двуглавой византийской птичкой…
А как хорошо все начиналось!
Ромка был художник, умел жить красиво и говорить красиво.
У него получалось. Он кое-что понимал в этой жизни.
– Вот, смотри, ветки на деревьях… – Сказал он, когда мы выпили по второй. Мы стояли над рекой, на узкой тропе, был декабрь, но было тепло, снега не было, шел дождь… – … Смотри… Ветки на деревьях… Какие они все кривые, некрасивые: точно, как мы… Не отличишь одну от другой… Все одинаково кривые, одинаково темные и некрасивые… И как хотелось мне вот так, среди таких же корявых и некрасивых затеряться, спрятаться… И чтобы никто не нашел… Ведь мы все такие, некрасивые и одинаковые…
Ольха, верба, липа – все старые… Зимние деревья над рекой были действительно неважно выглядели.
– Однако нашли меня… Жена нашла. Бывшая…
В тот день у Ромки был юбилей: два раза по пять лет. Он так посчитал: пять лет в Москве жил, и вот теперь в монастыре тоже пять.
– Тогда холодно было, а мне всего надарили, я с огромными сумками по морозу иду, думаю, может, половину выкинуть…
А за пять лет до этого, до монастыря, он приехал из своего Якутска, где кончил художественный институт, работал в Москве.
В том числе и на Арбате. Похоже, у него неплохо получалось. Тогда все это еще более или менее стихийно было, еще живое… И даже художники на Арбате настоящие встречались… (Все то же, все одно, неотвязное и неумолимое: «Как хорошо начиналось!»)
Стоял там и Ромка со своими работами. Продавались они, судя по всему, тоже хорошо.
– Там были как бы и религиозные сюжеты тоже, и я заинтересовался… Что же на самом деле я все-таки изображаю… Поехал в Иосиф-Волоцкий монастырь, и там меня крестили…
Но в Иосиф-Волоцкий монастырь его тогда жить не взяли, хотя он хотел: тогда там были такие правила, что благословить остаться пожить, как сказали ему, мог тогда только сам наместник, а наместника на месте не было… Посоветовали поехать в Боровск.
И вот 5 декабря Ромка поехал в Пафнутьев-Боровский… И здесь тоже прожил пять лет. Как в Москве.
– Там пять и здесь пять… Где дальше буду?..
Он это то и дело повторял: «Пять там, пять здесь… Пять в Москве, пять
в монастыре…»
Вообще-то до этого вечера я с Ромкой пить опасался: не мог позволить себе таких длинных и бесповоротных запоев, как он. Мне было бы не по силам. Его к тому же все знали и вроде привыкли, а я тогда не так давно в монастырь приехал. Меня могли просто не понять. А в тот день он пришел на источник, где я убирал (т. н. «послушание»), с бутылкой, сказал, что у него юбилей, и я не смог отказаться. Тем более, день был такой… Страшненький… 5 декабря 2008-го года…
Небо над нами и над деревьями вдруг стало розовым. Яркое зарево охватило всю северо-восточную сторону…Это был не пожар и не «огни большого города», как при подъезде к столице. Наше небо освещали розы…
Да, розы… Просто неподалеку были теплицы. Гектары или десятки гектаров огромных стеклянных теплиц, где выращивали эти самые цветы.
Вот и теперь, ветер ли поменялся, тучи ли стали реже и выше, освещенное теплицами небо ярко-розовым светом запылало над нами…
На другой день утром я брел на свой источник, открывать купальню и под кленом у братской могилы встретил Ромку. У него все продолжалось. Юбилей. Пока еще жизнерадостно. Помню, я ему что-то веселое рассказал, мы вместе посмеялись, но продолжать пить с утра я отказался категорически.
А вечером, возвращаясь в монастырь, за десять минут до закрытия ворот, я встретил у этих самых ворот Ромку.
Он не видел меня, и никого не видел. И не слышал. Или не хотел. Сидел в своем блестящем от дождя мокром плаще и плакал, уткнув лицо в колени. Это с ним бывало.
Я потряс его за плечо. Уговаривал идти в монастырь, спать. Он никак не отвечал.
Потом он разговаривал с мужиком из какой-то машины, стоящей у обочины. Плакал. Говорил, что никто его не понимает… После вина это у него (да и у него ли одного?) была обычная тема…
Человек из машины уговаривал не отчаиваться, говорил, это грех…
Не сумев привести Ромку в осмысленный вид и ввести в ворота, я пошел в наш желтый корпус спать.
Неприятно было, но не очень беспокойно. Это уже бывало. Уходя в запой, Ромка часто оставался за стенами. И на улице было не очень холодно. Все было привычно, обычно, знакомо.
… Искать Ромку начали дня через три. И по реке ходили, и вокруг.
Обнаружили его недели через три. И не Ромку, а тело. На Киевском шоссе.
Говорили, сбило машиной… Другие говорили, убили…
Язык у Ромы, когда выпьет, случалось, бывал очень ядовитый и озорной. Не злой, конечно, но язвительный и неуважительный…
Этой весной я был на кладбище.
Там как-то все рядом: и «Горсгаз», и трансляционная вышка, и «спецтранс» (вывоз мусора). Все возле кладбища. Кладбище, впрочем, наверно, раньше всех остальных там появилось. Другие институции к нему как бы пристроились.
Хоронили Андрея. Его действительно машина сбила. Действительно нечаянно.
В той части кладбища, где хоронят монастырских, земля тяжелая, глинистая. Хотя место высокое и сосны.
На ромкиной могиле деревянный крест подгнил, упал.
Временно, пока вкопают, как надо, его прислонили к кресту Ивана Николаевича, тоже художника.
– Ничего страшного, – сказал батюшка, – они ведь дружили. Рома к нему часто в гости ходил…
А как хорошо все начиналось!
Да, и теперь все хорошо… Нет! Не все хорошо!
Слава Богу, не все хорошо!.. Слава Богу!
Когда все у нас будет хорошо, это будет катастрофа. Конец… Тогда уже точно совсем ничего не будет хорошего!
А как хорошо все начиналось!
Все Святые были хорошие. Очень хорошие…
Только вот Александр Невский наделал нам беды…
Даже от Александра Македонского не было, кажется, такого урона.
Конечно, Александр Невский был замечательный святой!
И великий полководец, и примерный князь. И шведов бил, и немцев одолел, и за Байкал поехал, в самый Каракорум. А это даже князю было тогда труднее, чем теперь самому простому человеку…
И неизвестно вообще как бы без Александра Невского наша историческая жизнь сложилась…
Только вот случилось на его праздник слишком много Александров в обители…
Все книги на сайте предоставены для ознакомления и защищены авторским правом