Анаис Лисай "Волчий отрок. Поцелованный тьмой"

– Видимо… Наверное…

– Пророчество пугает, – протянула Иния, подбирая слова. – Но здесь вроде бы есть надежда…

– Да. – Михей облегчённо выдохнул. – Здесь спрятан свет, а не только тьма. Я говорил отцу, но он не слышал. Нужно было рассказать об этом госпоже Эржебет… Я умолял его рассказать.

– Его можно понять. – Иния поднялась. – Он переживает за всех нас…

– Переживает? – Михей засмеялся. – Он за цуйку переживает, только и думает, что о ней. Мы для него никто…

– Если бы сейчас об этом узнала госпожа, то твоим родителям не сносить головы. Отцу точно, – заметила Тиранда.

– Побойся Босоры, Михей! – Иния нахмурилась, брови сомкнулись у переносицы. – Он наш отец…

– Он забулдыга…

– Не надо. – Иния попятилась. – Не говори так. Ты не понимаешь, он очень старается для всех нас…

– Кто тебе это сказал? Он? Не слышала, как наша мать вечно чихвостит его? – Михей едко усмехнулся.

Люпус отвлёкся от своей палки и резко вскочил, смотря за спину Михею.

– Не надо. – Иния обхватила себя, пытаясь спрятаться от его слов. – Зачем ты так?

– Люпус, что с тобой?

– Так вот вы где, – сказал мужской голос позади.

Михей резко обернулся и увидел Георге. На него Люпус всегда реагировал с подозрением, ожидая подвоха. Брат не раз ласкал пса, а потом мог ни с того ни с сего ударить. Георге стоял, подбоченясь и жуя какую-то травинку. Кушма была наклонена набок. Несмотря на то, что ему уже было двадцать три года, Георге так и не нашёл себе жену, и желания такого не имел. На каждые предложения посвататься к очередной девице он находил тысячу отговорок, чем она плоха: то лицом не мила, то нравом не вышла. Михей как-то спросил его, почему он не женится, Георге ответил, что глупо ограничивать себя, если можно попробовать всё. От этих слов Михей тогда густо покраснел.

Георге уставился на Тиранду, внимательно осматривая её. Его взгляд скользил по её фигуре, отмечая каждый изгиб. Он похабно улыбнулся, что Михею совсем не понравилось.

– Где же нам ещё быть? – Михей усмехнулся и подозвал Люпуса к себе. Пёс сел рядом. – Ты вчера сдал мне стадо, далеко бы мы не ушли.

– Тогда я тебя осчастливлю. Хватай Инию и живо домой. Вас отец ищет.

– Зачем? – спросил Михей.

– Вот вечно ты так. Ищет он. Больше знать тебе не надо, – Георге усмехнулся. – Меньше думать надо…

– По личному опыту знаешь?

– Засранец. Твой дозор окончен – дальше мы с Люпусом.

Пёс зарычал, глядя на Георге.

– Он не хочет. Тут ещё три собаки. Вы справитесь. – Михей усмехнулся, поднялся и схватил корзинку.

– Раз так, то корзинку оставь мне, а пса забирай. От него всё равно нет толку. – Георге нагло улыбнулся.

– Не растеряй отару, – бросил Михей на прощание.

– Тиранда, можешь остаться со мной. – Георге подмигнул ей.

– Вот ещё! – Она подхватила Инию за руку и пошла в сторону деревни.

Михей хмыкнул, пожал плечами и пошёл за ними. Люпус радостно семенил рядом.

Облака успели заполонить всё небо, белая пелена быстро сгущалась, превращаясь в грозовые тучи. Не к добру всё это.

***

Михей с девчонками спустился с холмов к деревне. Люпус следовал рядом с ними, постоянно приподнимая уши, прислушиваясь к каждому звуку. Он был насторожен, и это смущало Михея. Их путь пролегал через главную площадь Драгоста, которую с трудом можно было назвать площадью. Это была большая протоптанная поляна – хотя господин Влад обещал замостить камнем её уже лет пять, – в центре которой возвышался высокий столб с перекладиной. В праздничные дни на нём устраивали качели для малышни, украшали лентами и цветами; в обычные – приносили подношения Босоре: сладости, хлеба – и оставляли записки, в которых просили свести влюблённых или исцелить болезни; но иногда его использовали, чтобы вздёрнуть преступников, чаще из пришлых работников, которые появлялись в Драгосте с началом полевых работ. Никто не называл его виселицей, боясь накликать беду.

Вокруг столба столпился народ. Михей нахмурился – предчувствие Люпуса было верным. Иния дёрнула его за рукав, приглашая присоединиться к толпе. Он замер, не решаясь остановиться – вряд ли Василе будет рад, если они придут слишком поздно. Но сестра, не дождавшись его решения, направилась в самую толчею. Тиранда бросила на него грустный взгляд, который говорил, что она понимает его, но любопытство сильнее, и пошла за Инией. Михей выругался под нос и пошёл за ними. Он продолжал чихвостить про себя Инию, так как она нагло протискивалась сквозь плотное кольцо собравшихся. Вот надо же ей всё увидеть собственными глазами. Неугомонный ребёнок! Ему пришлось извиняться за неё и Тиранду, ловя на себе недобрые и недовольные взгляды. Михей выдавливал из себя вежливые улыбки, но точно знал, что они ничем ему не помогут. Оказавшись в первых рядах, Иния победно остановилась и уставилась перед собой. В центре стояли две девушки в одинаковых чёрных платьях и мужчина в чёрном кожаном доспехе, за ними притаилась шеренга из пяти солдат, внимательно наблюдавших за происходящим. Не к добру это. Совсем не к добру.

– Каждая семья Драгоста должна отдать по одной дочери, – сказал мужчина. – Вы сами вольны выбрать, кого отдавать.

– А если дочек нема? – спросил дрожащим голосом кто-то слева. Михей повернул голову, но не рассмотрел говорившего.

– То вам повезло, – сказала рыжеволосая девушка. – Молите Босору, чтобы так и дальше было. – В её зелёных глазах плясали злые огни; она издевалась.

– Да сколько можно девонек отдавать госпоже? Так в деревне никого не останется, – возмутилась старуха Анна, в ветхом платье и закутанная в шерстяную шаль не по погоде. Она подняла клюку, будто хотела придать словам вес. – Побойтесь Босору! Вот в других жудецах такого нет…

– В других? – гаркнул Адриан, старший сын их старосты, стоящий рядом. – Мать, ты хоть и стара, но ум-то сохранить ещё должна. Другие жудецы во власти девлетского султана – им ещё не слаще живётся.

– Ой ли… А нам легко, что ли, с такими приказами? Вот правильно я всегда говорила, что разброд среди жудецов до добра не доведёт. Вот держала бы госпожа всех в ежовых рукавицах, то одним королевством бы и дали отпор султану и императору. – Старуха Анна попыталась подбочениться, но тут же схватилась за спину и скривилась дугой, опираясь на клюку. Она озиралась по сторонам, ища поддержки.

– Так госпожа Эржебет и дала отпор султану, – заметил кто-то из толпы.

– До сих пор расплачиваемся, – буркнула под нос старуха Анна.

– Будь ты марежудом, всё было бы не так! Правда, мать? – Адриан засмеялся, громко и зло. – Мы бы все уже процветали.

Его смех подхватила толпа, и он превратился в нервный хохот, за которым селяне пытались скрыть страх от бед, навалившихся на них. В этом году снова подняли размер дани, и многие уже переживали, боясь, что не все перезимуют. Хоть Залесье и было на особом счету у девлетского султана, с каждым годом он всё увеличивал размер податей, затягивая сильнее петлю на их шеях. Как любил рассуждать Василе за рюмкой цуйки, скоро от жертвы госпожи Эржебет ничего не останется. Только вера в Босору. Стоило ли ей вообще продавать душу, чтобы двадцать лет хранить Залесье в покое?

Смех резко прекратился, Михей озирался, чтобы понять, что произошло. В этот момент его взгляд встретился с синими глазами незнакомки, которая до сих пор хранила молчание. Они напоминали глубокие горные холодные озёра, к которым Михей с братьями бегал в жаркое лето, чтобы охладиться и утолить жажду. Ему показалось, что в её глазах он видит неизвестный и загадочный, а потому и желанный мир. Он понял, что мог бы смотреть в них вечно. Михей сглотнул, так как незнакомка заметила его жадный взгляд. Она была не старше его, но в её глазах затаилась мудрость и печаль, будто она уже давно живёт эту жизнь. Михей увидел, что её шея была замотана серой тканью – такой отмечали служительниц Босоры, босоркани. Такая же метка была на второй девушке. Но как это возможно? Если все босоркани – это мудрые старухи, обезображенные временем, помогающие людям и восхвалявшие Босору. Михей бросил быстрый взгляд на другую, чтобы убедиться, что она тоже молода. Это было очень странно. Он нахмурился.

– Довольно, – сказала незнакомка, её голос был холоден, резок и властен, и сделала шаг вперёд. Михей смог разглядеть открытый вырез платья – кожа была испещрена россыпью розоватых рубцов, которые сползали на грудь. Это явно были безобразные ожоги, но почему она их не прятала? – Это приказ марежуда Эржебет. Нечего обсуждать. Расходитесь. Приводите девчонок на рассвете. Их должно быть тринадцать.

– А если мы не подчинимся? – спросила старуха Анна.

– То вас постигнет та же участь, что и ваших соседей в Клушараде три года назад. – На лице незнакомки не дрогнул ни один мускул, как будто она произнесла какую-то банальность, а не предрекла гибель в огне их деревни. – Кира может рассказать про это. Она единственная выжила там.

Толпа уставилась на Киру и начала перешёптываться. Михей посмотрел на неё – она усмехалась, на лице не было и тени грусти или боли. Как можно быть настолько бессердечной?

– Марчел, Кира, мы уходим.

Незнакомка подхватила подол чёрного платья и пошла сквозь толпу, которая сразу же расступилась перед ней, не желая и боясь преграждать ей путь. Мужчина, как верный пёс, поплёлся за ней. Он был явно старше, но подчинялся ей? Кира хмыкнула и пошла следом за ними. Солдаты стали разгонять толпу.

Все уже разошлись, а Михей как заворожённый смотрел туда, где скрылись посыльные госпожи Эржебет, не в силах оторвать взгляда. Прекрасные голубые глаза всё не шли из головы. Иния потянула его за рукав, вытаскивая из сладкого наваждения. Он мотнул головой и уставился на сестру и Тиранду – обе побледнели и понуро глядели на него. Михей сглотнул – обе девчонки были единственными дочерьми в их семьях. На сердце потяжелело.

– Отец заждался нас, – сказала Иния и строго посмотрела на него. – Наших вроде не было на площади. Нам придётся сообщить им новость.

– Придётся… Вы как?

– Не задавай глупых вопросов, – сказала Тиранда. – Мне пора. Увидимся… завтра, – её голос дрогнул, готовясь сорваться на плач. Она развернулась и быстро побежала в сторону дома.

Иния тяжело вздохнула и поплелась вперёд.

– Люпус, за мной, – подозвал Михей пса, который послушно ждал их.

Чутьё его не обмануло.

***

Дом встретил их необычной суматохой. Василе кричал на обе комнаты, то ли ругая, то ли подгоняя Думитру, а мать носилась от сундука к сундуку, собирая вещи. Михей и Иния зашли в большую комнату – на скамье сидел Василе, изрядно покрасневший, а перед ним на столе стояли кувшин с цуйкой и рюмка. Его глаза блуждали, не находя предмета, чтобы зацепиться и остановиться. Стеклянный взгляд заставлял ждать подвоха. Ровно до того момента, пока он не увидел Михея. Губы расползлись в тошнотворной улыбке, обнажая желтоватые зубы.

– Явился – не запылился. Где окаянная тебя носила? – спросил Василе и икнул; мать уже перестала делать попытки оторвать его от бутылки.

– Я был на выпасе, – сказал Михей, выходя вперёд и загораживая сестру. – Вы знаете, что на площади случилось?

– Вопросы тебе никто не разрешал задавать. – Василе ударил по столу, слишком сильно, капли цуйки расплескались на скатерть. – Садись и выпей с отцом.

– Так для этого вы звали меня? Выпить цуйки? – Михей сжал кулаки, подавляя гнев. – Там на площади…

– Заткнись! Слова тебе, ублюдок, не давали. Ружа!

– Василе, да как можно сына родного ублюдком называть? – позади раздался голос матери.

Михей обернулся на него. Его мать была в сером изрядно заштопанном платье. Волосы она прятала под таким же серым, выцветшим от времени платком. Михей не раз слышал, что мать в молодости слыла первой красавицей Драгоста, но, глядя на эту замученную жизнью с иссохшей кожей и потускневшими волосами женщину, в это верилось с трудом. Ещё меньше верилось, что на неё мог засматриваться залесский жуд.

Михей бросил взгляд на внушительный узелок, который в руках держала его мать. Такой же она собирала в тот день, когда они провожали Лучиана в его новый дом. Неужели пришёл и его черёд перебраться из отчего дома? Ему было девятнадцать лет, это было бы неудивительно.

– Да действительно! – Василе усмехнулся и осушил рюмку с цуйкой. – Ублю… – он запнулся, заметив строгий взгляд жены. – Эй, садись уже.

– У нас есть новости, – выпалил Михей, обращаясь к матери.

– Да кому они нужны? – продолжил Василе. – У меня тоже есть новость: ты больше с нами не живёшь. Пора как Георге жить своим домом…

– Госпожа Эржебет прислала людей, чтобы забрать по одной дочери из каждой семьи, – не обращая внимания на Василе, сказал он.

– Что? – Мать замерла, а узелок выпал из рук. – Но… Иния…

– Да что ты так испугалась? Что он сказал? – Василе наполнил ещё одну рюмку и залпом осушил её.

– Ты не услышал? Да как же… Иния. – Мать притянула к себе дочь и крепко обняла.

– Да объясните уже! – Он икнул.

– Инию госпожа заберёт, – повторил Михей.

– Как заберёт? Нашу Инию? Но как? Зачем? Ведьма… – Василе выпил ещё одну рюмку. – Давно её надо было на костре сжечь.

– Побойся Босоры! – запричитала мать под нос.

Все замолчали. Мать крепче сжала Инию, непрерывно гладя её по спине, Василе хлебнул из горла бутылки, наплевав на остатки достоинства. Воображение Михея рисовало, как Иния отправляется в замок Верчице, вырубленный в горе. Там её отведут в самый тёмный подвал, привяжут к дыбе и денно и нощно будут пускать кровь, чтобы госпожа Эржебет омывалась в ней. Или она бы впивалась в горло Инии, чтобы испить её? Михей поёжился – картина предстала перед ним пугающей, но было в ней и что-то притягательное. Он покачал головой – всё это просто враки. Госпожа не для этого собирает детей. Наверное…

– Нельзя, чтобы баба во главе была, – бубнил под нос Василе. – Вот нельзя…

– Может, что-то можно сделать? – сквозь слёзы спросила мать.

– Ты в своём уме? Забыла, что в Клушараде случилось?

Михей горько усмехнулся. Резню в Клушараде, которая закончилась пожаром, уничтожившим всю деревню, нельзя было забыть. Каждый раз, когда Михей вместе с Василе ехал в город, они проезжали безжизненное пепелище. В этом месте умерла природа: всё было серым и безмолвным, звери и птицы обходили его стороной. Клушарад был проклят. Такой участи не пожелаешь родной деревне. Но разве нельзя ничего сделать? Михей тяжело вздохнул и сжал кулаки. Иния уткнулась в грудь матери и рыдала. Он ненавидел, когда его сестрёнка плакала. Он не даст её в обиду. Он попытается её спасти. Это его долг.

– Я пойду вместо Инии, – твёрдо сказал Михей.

Родители бросили на него вопросительные взгляды: мать побледнела, а Василе разразился заливистым смехом.

– Ты-то? – заговорил Василе. – На кой ты нужен госпоже?

– Волчья участь…

– Не смей! Ты хоть представляешь, чем это может мне грозить? – Он поднялся и облокотился на стол.

– Но так мы спасём Инию! Лучше, что ли, просто отдать её, ничего не делая?

– Да кто сказал, что тебе вообще поверят?

– Меня госпожа при рождении отметила. – Михей показал ленту. – Не зря же она подарила мне ленту, – упрямо продолжил он, желая заполнить звенящую тишину. – Я пойду в трактир и скажу, что я волчий отрок. Пусть меня заберут вместо Инии.

– А если они не захотят тебя слушать? Что будешь делать, умник? – Василе не скрывал презрения к сыну. – Что тогда?

– Тогда отдадим Инию, – Михей усмехнулся, – но я хотя бы пытался что-то сделать…

– Хочешь сказать, – Василе попытался выйти из-за стола, но качнулся, потерял равновесие и бухнулся на лавку, – что я ничего не делаю для семьи? Ах, ты выродок поганый. Растил тебя на свою голову, и эта вся благодарность? Вот так ты с отцом разговариваешь… Выпороть бы тебя, ублюдок…

– Василе! – вмешалась мать. – Не смей так с Михеем…

– А то что? В амбар отправишь спать? – Василе поднялся, медленно, держась за стол. – Я лучше сам пойду, Ружа. Не ожидала? – Он усмехнулся. – И пусть весь честной народ знает, что женился на ведьме похуже госпожи. – Он вылез из-за стола. – Хотя все и так это знают.

– Побойся Босоры!