Вышегорский вышел из машины, хлопнул дверцей, как будто дал прощальный сигнал, и труповоз страха и ненависти уплыл в темноту города.
Вернувшись домой, Вышегорский первым делом взял тряпку и вымыл полы на запасной лестнице, чтобы днем видом загустевшей крови не перепугать мирных соседей. Он был уверен, что бандит, которому он дал кличку Алик, будет на него аккуратно работать. Еще больше он был уверен в том, что неделю или даже две бандиты его не тронут. Вначале они будут шокированы. Они сразу не рискнут убить опытного бандита, каковым он стал в их глазах. В один подъем, в лобовую атаку, как на штурм крепости, здесь не пойдешь. Сначала будут думать, кто за ним еще стоит, почему провалились, как не допустить новой оплошности? Во время непродолжительного затишья можно будет подготовиться к новой драке.
“Как красиво эта соседка пожелала мне спокойной ночи, – подумал Вышегорский, укрываясь одеялом и погружаясь в спокойный сон. – Теперь надо обязательно увидеть что-нибудь приятное”.
6
В течение нескольких дней после ночной трагедии Вышегорский внимательно следил за окружающей обстановкой. Все было тихо. События развивались по предложенному им плану. И лишь через неделю он обнаружил за собой слежку, когда прямо около дома неизвестные лица взяли его под наблюдение. Самое интересное состояло в невозможности избежать наблюдение. Можно было, применив обманные приемы, уйти от наблюдения. Но завтра наблюдающие лица с трогательной старательностью муравьев приползут снова, опять во дворе появится машина и еще одна за углом, из которой выйдут двое или трое мужчин, которые превратятся в тень, имеющую очень внимательные глаза.
По характеру слежки Вышегорский сделал лишь один утешительный вывод, что за ним следили не бандиты, а люди с достаточным опытом подобной работы, на что указывали признаки, известные только профессионалам. В этих условиях оставалось жить по обычному расписанию, а в случае конфиденциальных встреч применять эффективные приемы ухода от наблюдения. И еще не было ясно, на чей стол ложилась информация о наблюдении. Раньше право слежки принадлежало исключительно КГБ и уголовному розыску. Теперь следить могли разные службы. Даже работая на частных высокопоставленных заказчиков, можно было ловко использовать государственный флаг, и эта мысль о слабости государства больше всего вызывала самых разнообразных вопросов и отрицательных, нервных эмоций тоже.
Сегодня с утра Вышегорский никуда не торопился. Деловая встреча, намеченная на позднее время, позволяла дать отдых уму, поэтому он решил прогуляться по центру и посетить Центральный зал союза художников, где вчера открылась новая выставка. Выйдя из подъезда, он опять в дальнем углу двора увидел машину, которую, казалось, невозможно было увидеть; но была машина, и были люди, зашевелившиеся в ней с его появлением.
“ Надо их немного подергать, а то ребятам нечего будет доложить или резвость потеряют”, – подумал Вышегорский и на ближайшей станции метро сделал несколько замысловатых движений, говоривших и о его желании поиграть с преследователями, и о желании выйти из под наблюдения, и странностях поведения. Зато людям будет в рапорте не скучно доложить о прожитом дне.
Поднявшись наверх по эскалатору, Вышегорский не стал выходить на улицу, а снова спустился на станцию. Боковым зрением он заметил, что хвост, вынужденный идти за ним на грани расшифровки, его не потерял. Это хорошо, ибо последнее не входило в его планы. Затем он быстро прошелся по переходу и внезапно остановился у лотка с газетами. Подняв последний номер журнала “Андрей”, он опустил голову, изображая читающего человека, а сам в это время наблюдал за людьми, которые шли за ним. Наблюдатели вынуждены были разделиться: один вовремя удачно остановился у соседнего лотка с книгами, а другой вынужден был пройти. “Сейчас он пройдет по переходу и вернется. Да, это профессионалы, – подумал Вышегорский. – Дилетанты не смогли бы вести себя естественно. Они бы стали метаться, “нырять” за спины прохожих, и тем выдали бы себя со сто процентной гарантией”.
Подойдя к вагону метро, Вышегорский естественным образом – как воспитанный человек – пропустил вперед всех граждан, а перед самым закрытием двери, когда створки уже стали сжиматься, он быстро вышел, и этот маневр “выскальзывания” выглядел совершенно знакомо. За ним никто не вышел. Это означало, что наблюдающие остались в вагоне и сейчас уезжают, проклиная себя за поспешность. Выйти они тоже не могли, потому что это очень явный признак слежки. И упустить нельзя. И расшифроваться нельзя, потому что объект наблюдения в этом случае будет точно знать о слежке и обязательно оторвется.
Вышегорский не хотел их потерять, и поэтому решил сделать грубый маневр и еще раз удостовериться, что они отстали. Но нет, один, как и положено в хорошей тактике, не стал садиться, выдержал паузу, остался на станции. Теперь он продолжал вести наблюдение. И если Вышегорский останется на станции еще какое– то время, то уехавший сотрудник успеет вернуться, и можно будет ехать на выставку. Будет не лишним, если и эти ребята отдохнут посреди красок картин, а вечером, перед встречей, можно будет через два–три приема уйти из под наблюдения.
В ресторане Дома художников, куда Вышегорский зашел после долгих раздумий в залах, было необычно много народа. За столиками в стиле легкий модерн в основном сидели импульсивные иностранцы, изголодавшиеся по российской диковинке. Им было все одинаково интересно: и живопись, и люди, творившие эту живопись, и люди, выполнявшие роль натуры для этой загадочной, причудливой русской живописи.
Вышегорский сел за единственный свободный столик, на краю которого, однако, лежала пачка дамских сигарет. Он налил себе стакан вина, выпил, отрезал кусок слабо пропеченной говядины и погрузился в раздумья. Все пока складывалось хорошо.
– Извините, это мои сигареты, – сказала подошедшая к столу женщина. – Я сейчас отойду на минуту. Попросите не занимать это место.
– Да, пожалуйста, – сказал Вышегорский и проводил взглядом неожиданно объявившеюся соседку. Она была не дурна. Более того, она была чем-то схожа с теми удивительно красивыми дамами, которые присутствовали на полотнах художников. “Во всяком случае, ее соседство лучше, чем громкая болтовня престарелых иностранцев”, – подумал Вышегорский, в то время как женщина возвращалась к столу с ярким пакетом импортного печенья.
Женщина достала сигарету, но не закурила. И некоторое время, пока Вышегорский тщательно, кусок за куском, пережевывал сочное мясо, они не разговаривали.
– Не желаете печенье, португальское, – предложила женщина, а сама маленькими глотками отпивала горячее кофе.
– Спасибо, – мужчины не очень любят сладкое.
– Вы напрасно столько едите мяса, – сказала она.
– А что вы предлагаете кушать? – сказал Вышегорский и более внимательно посмотрел на незнакомку.
Перед ним была женщина, во всем облике которой угадывалась та редкая натура, которая рядом с незнакомым мужчиной безо всяких комплексом будет задавать массу вопросов и при этом не отстанет, если не получит хотя бы общие, ничего не значащие ответы. Подобные женщины невыносимы в быту, когда они нелюбимы или когда погружены в водоворот своих мыслей и дел. Но такие женщины незаменимы для легкого флирта без обязательств во время приятного отдыха, чем в данную минуту и занимался Вышегорский, поэтому он вполне был настроен хоть как– то поддержать ее достаточно пустой разговор.
– Сейчас нужно кушать больше салатов, – сказала она и тут же добавила: – Это и полезно и, если хотите модно.
– Вполне согласен с вами. Но если говорить о полезности, то вам лучше бросить курить. Или это так безнадежно модно? – сказал Вышегорский, цепляя на вилку еще один кусок говядины.
– У меня слабый характер, но я с вами согласна. А вы, как я понимаю, не курите, – сказала она и вздохнула, сделав как-бы затягивающее дым заманчивое движение губами. Ей это явно шло, что она ни раз испытывала на других мужчинах, поэтому не могла отказаться от демонстрации сигареты, помогавшей ей подчеркивать стильную внешность.
– А еще что вы заметили?
– Могу уверенно сказать, что вы весьма рациональная личность, – сказала она и приготовилась парировать его очередные слова.
– Это понятие оценочное, ибо каждый человек по своему рационален, в противном случае его отторгает среда. Мы находимся в выставочном зале, однако здесь есть ресторан, магазины т.е. вещи совершенно далекие от живописи.
– Интересно, продолжайте. Я слушаю, – заулыбалась женщина.
– Но подумайте о рациональности холста картины. Если исходить из теории рациональности, то картины лучше писать на тонком листе бронзы или меди, – сказал Вышегорский. – Не на много дороже, хотя бы для богатых художников, но, наверняка, долговечнее, практичнее.
– Но почему?
– А что происходит с холстом, если не выдерживать температуру? Если сыро и холодно, то холст гниет и провисает, на нем появляется плесень. Если жарко и сухо, то он превращается в барабан.
– Так где же выход? – спросила женщина.
– Выход искать не надо. Его вывело время. Именно направленность времени в существующем пространстве только и может подсказать правильное решение, – сказал Вышегорский и по глазам женщины попытался понять, что она уяснила. – Какие бы хорошие картины вы не писали, но от вас потребуют холст. Холст – это время для остановленного времени, чем и является изображение. Холст будет всегда, чего бы и кто не придумал типа видеозаписи или других способов фиксации времени. Вечность – вот ключевое слово для холста.
Застольная беседа, незаметно превратившаяся в философский диспут, окончилась тем, что Вышегорский познакомился с этой женщиной. Ее звали Лиза. Она проживала в Москве и работала в одной из престижных фирм. Остальные темы, которые принято обсуждать в кругу только что познакомившихся людей, они не затрагивали, договорившись встретиться через день, но в крайнем случае не позже начала следующей недели, на чем аккуратно, но с долей почтительной требовательности настаивала Лиза.
7
Новую неделю Вышегорский начал с поисков телохранителей. Он начинал новое большое дело, а это требовало подобрать смелых, надежных помощников. Через давнюю связь он вышел на человека по фамилии Викторов, который работал оперуполномоченным в управлении по борьбе с экономическими преступлениями. Викторов попал на работе в неприятную ситуацию. По этому делу долго шло служебное расследование, и в один из дней ему ясно дали понять, что в его интересах оставить службу. Викторов формально, хотя никто и не требовал, продолжал ходить на работу и со дня на день ждал приказ об увольнении.
Он сидел в своем кабинете, вспоминал по эпизодам всю службу, но больше думал о том, как лучше устроить дальнейшую жизнь, чтобы прокормить жену и двоих детей. Оставалось одно: пойти на работу в какую-нибудь охранную контору, где достаточно хорошо платили и куда идти совсем не хотелось. Вышегорский позвонил ему по служебному телефону, в качестве пароля назвал надежного человека и уже через полчаса ждал его около служебного подъезда, не сомневаясь, что он примет его предложение.
– Предложение твое, конечно, заманчивое, но так не хочется идти в охрану, – сказал Викторов, внимательно вглядываясь в Вышегорского, который ему сразу очень понравился.
– Мы сейчас обозначили одно из общих направлений работы. В действительности основная работа будет лежать в экономической плоскости. И Ваши знания и опыт нам просто необходимы, – сказал Вышегорский. – И потом, я не предлагаю вам всю жизнь работать в охране. Начнем работать по главному направлению, вот тогда, если захотите, сможете возглавить солидное производство.
– Если бы вы знали, как не хочется работать даже на богатого дядю, потому что я привык работать на государство, – сказал Викторов. – Возможно, в нас течет старая кровь, но мне не понятна система частных служб безопасности. Я привык, и большинство наших привыкли и хотят работать на государство.
– А я и есть государство, – сказал Вышегорский с той степенью серьезности, чтобы мог поверить шедший рядом с ним человек. – Эту новую форму трудно сразу принять. Но вам надо понять, что государства в том смысле, в котором мы его долгое время воспринимали, больше не существует. Безусловно, полчища коррумпированных чиновников не может считаться государством. Поэтому я нашел и тебе советую найти государство в себе. Когда мы осознаем это, тогда все и начнет налаживаться. Вы мне лучше скажите: какой охранник лучше сильный, метко стреляющий или умный?
Викторов ответил так, как предполагал Вышегорский и так, как в полной мере его не устраивало. Для Викторова в одинаковой степени важными была и сила, и меткость, и ум. Однако обладая хорошими бойцовскими качествами, Викторов отдавал предпочтение силе, к которой склонился, под градом вопросов собеседника.
– Для того и подбирается рослый и сильный человек, чтобы вначале отпугнуть преступника своим внешним присутствием, – сказал Викторов и вопросительно посмотрел на Вышегорского.
– Дам тебе некоторые факты, а ты подумай, – Вышегорский остановился и медленно, чтобы стоящий рядом с ним человек хорошо понял, сказал: – Практике почти не известны случаи, когда бы пригодилась в чистом виде сила и меткость охранника. Другими словами, милицейские сводки не пестрят кулачными боями и перестрелками с охранниками. Преступность в России интеллектуализировалась, избегая делать лишние телодвижения. В ход идут только высокоэффективные методы: точный выстрел, радиоуправляемая взрывная закладка и различные разновидности отвлекающих убийств. Зато большинство заказных убийств показывает интеллектуальную слабость охраны. Охранник поднимается утром за охраняемым лицом, а их в подъезде обоих расстреливают. Вместо того чтобы проверить лестничную клетку, кабину лифта, коридоры, охранник считает более важным чинно идти около босса. Можно подумать, что у преступника не хватит патронов и он сможет закрыть хозяина своим телом.
– У всех бывают ошибки, – возразил Викторов.
– В этом деле ошибки совершают только будущие покойники. Могу привести другой пример. Не проверяя окружение, двое охранников подъезжают на машине и поднимаются в адрес. А машина осталась без присмотра. В этих условиях машина очень легко взлетает на воздух. Так зачем им нужна сила и меткость стрельбы? – спросил Вышегорский и, не дожидаясь ответа, который он уже предвидел, поспешил уточнить. – А ведь это сценарии большинства убийств. Еще больше охранников в ночное время на охраняемых объектах пьют и спят.
– Так вы обещали сказать, кто мне подложил наркотики и подвел меня под увольнение? – взволнованно сказал Викторов.
– Ты даешь согласие пока ничего не предпринимать и пойти вместе со мною? Работа будет горячая, это я тебе обещаю, – сказал Вышегорский.
– Завтра утром я у вас. И не подведу, – заверил Викторов.
– Наркотики тебе подбросил начальник отделения, – спокойно, как о чем-то естественном и домашнем, что в семье происходит утром и вечером, сказал Вышегорский. – Он брал деньги с людей, которых ты разрабатывал. Тебе, дружище, надо понять, что сидеть в старых окопах и отбиваться сегодня уже не получится. Надо занять свои ниши, укрепиться, получить новое оружие в виде знаний и постепенно переходить в наступление.
– Вот сволочь! – вскипел Викторов. – я догадывался. Я точно знал, что уходит оперативная информация через него. Но как доказать? Я убью его.
– Не торопись. Мы договорились с тобой начать учиться. Придет время, и поговорим со всеми.
– Долго, время уходит, ничего не получится, – махнул рукой Викторов и со злостью швырнул сигарету, как будто этим жестом хотел отбросить несостоявшуюся службу.
– Меня беспокоит не время, – сказал Вышегорский, – Получив деньги и знания, человеку так не хочется покидать свою нишу. Среда приглаживает человека, превращает его в подобных себе, иначе человек погибает. Не потерять генетический код цивилизованности – вот твоя основная задача. А ты пожалел время. Мы все с удивительным постоянством жалеет время, которое не жалеет нас.
Во второй половине дня Вышегорский созвонился с редакцией одной центральной газеты и, назвавшись представителем общественной организации “Милосердие во имя будущего”, договорился о встрече с политическим обозревателем для обсуждения будущей газетной публикации. Редакция либеральной газеты, куда он вскоре пришел, охранялась не хуже важного бастиона. Вышегорскому долго пришлось звонить, заказывать пропуск и упорно двигаться по бесконечным одноликим коридорам в поисках нужной комнаты.
Он впервые в новое время был в редакции газеты и с удивлением обнаружил во всем вполне стильную обстановку. На мгновение он вспомнил старую редакцию, насквозь пропахшую кислятиной дореформенного времени: оббитые столы, как будто на них полвека рубили мясо, обшарпанные двери, похожие на двери женского общежития, в которые ведомые плотью бьются похотливые посетители; рыхлый линолеум на полах, кругом откровенная запыленность и грязь. Все, о чем читалось тогда ежедневно в газетах, вся внутренняя энергетика статей, противоречила окружающей обстановке, и трудно было поверить, что передовые социальные идеи могли конструироваться в тех убогих стенах. Но время перевернулось. Теперь за всеми компьютерами, цифровыми платформами и программами стояло короткое слово «цифра».
Обозреватель газеты Ларин принял Вышегорского весьма прохладно. Он не встал, не пожал руку, а продолжал что-то писать, всем своим видом показывая чрезвычайную занятость, в следствие чего у него, известного интеллигентного журналиста, даже нет сил, чтобы встать, и нет времени, чтобы оторвать от пера руку. Сказав быстро: “Что у вас?”, он продолжал писать, а услышав причину прихода очередного посетителя, уныло выдохнул из себя: “А я думал, вы из международного фонда”. С исчезновением международного фонда его интерес к Вышегорскому окончательно испарился, он отложил ручку в сторону и стал придумывать доводы, чтобы быстрей выпроводить ненужного гостя.
– Вот вы говорите, что фирма, как ее? – переспросил Ларин.– Вот “Восток–сервис” отняла помещение у вашего фонда.
– Не у фонда, – поправил Вышегорский. – Помещение они отняли не у нас, а у большой музыкальной школы. Детям негде учиться. А наша организация просит за них, мы им помогаем.
– Ну это не имеет значение, – раздраженно сказал Ларин. Ему в эту минуту было безразлично, кто и что у кого отнял. Весь его интерес состоял в том, чтобы у него не отняли драгоценное время, поэтому он не вникал в суть дела, путался и все больше злился.
– Ваша газета весьма популярная печатает материалы большого общественного значения, – сказал Вышегорский, повышая голос, – неужели вы не хотите перекрыть дорогу махинаторам и помочь детям.
Ларин смотрел на Вышегорского равнодушным взглядом и не скрывал своей скуки, с трудом удерживая рот от зевоты. Вышегорский не собирался уходить, листал принесенную статью, документы, приводил цифры и не мог понять, что журналисту нужно, чтобы статья взорвалась в печати. “Какой народ не догадливый пошел. Каждому надо все объяснять. Надоели до горькой редьки”, – подумал Ларин и сказал:
– Но вы здесь много пишете о своей организации “Милосердие во имя будущего”. Неужели вы не понимаете, что вы ее этим рекламируете. А за рекламу надо платить, – выдохнул самые главные слова Ларин.
– Но невозможно написать статью без упоминания организации. Во-первых, мы этим показываем, что не боимся мошенников. Мы открыто называем себя, – твердо стоял на своем Вышегорский. – Во-вторых, наша организация провела расследование, мы указали на это, что очень важно для показа объективной картины.
– Все равно это скрытая реклама, за которую надо платить, – твердо сказал Ларин, готовый разбить и первый, и второй, и любой аргумент собеседника.
– Если руководствоваться вашей логикой, то буквально любую статью можно назвать рекламой. О чем ни напиши, везде упоминаются какие-то события, люди, организации. Каким образом тогда вообще материалы попадают в печать? – спросил Вышегорский, пытаясь данным аргументом загнать журналиста в угол.
– Мне вообще не понятно, – сказал Ларин, как бы пропустив вопрос гостя, – зачем существует ваша организация? У нас есть органы социальной защиты, во всех властных органах на местах есть соответствующие отделы, которые занимаются этими вопросами. Наконец, есть полиция, прокуратура. Зачем вы сюда лезете?
– Вы прекрасно и без меня знаете, что эти государственные инструменты не срабатывают. Поэтому и создаются общественные организации.
– У вас деньги есть на эту деятельность? – спросил Ларин.
– На какую? – искренне удивился Вышегорский.
– Чтобы заниматься милосердием, – уточнил журналист, как будто стопроцентно был уверен в возможность существования милых сердец только с денежными купюрами.
– Нет, мы независимая общественная организация.
– Вот видите. Зачем тогда заниматься тем делом, на которое у вас нет денег, – развел руками Ларин и встал из-за стола, давая понять, что разговор окончен. Затем, видя, что посетитель не собирается уходить и даже готов скандалить, решил сменить гнев на милость и достаточно осторожно добавил: – Я даже не хочу говорить о том, что это заказная статья, чтобы убрать конкурентов.
Вышегорский понял, что именно от него хотел получить журналист. Достоверные факты, следственные документы, длинные цифры – все это оказалось в ряду совершенно ненужных, бесполезных и вредных для журналиста вещей, поэтому Вышегорский ясно выразил готовность платить. Как только он сказал об этом и даже, чтобы не вызывать сомнение деловито спросил стоимость материала, Ларин моментально изменил настроение, поднял трубку и позвонил редактору.
Через десять минут они сидели в кабинете заместителя главного редактора. Это было по-европейски убранное помещение, где не стыдно было принять посетителя, а тем более вести финансовые переговоры, к чему немедленно приступил редактор. Перед тем как войти в кабинет, Вышегорский вынужден был некоторое время постоять в коридоре. В течение одной минуты Ларин объяснил редактору, что есть клиент достаточно мутный, но, поняв схему работы газеты, согласился платить, но самое главное – он точно держит в кармане какой-то сильный материал.
Редактор вышел из-за стола, доброжелательно, как старому внештатному корреспонденту, пожал руку, мягким движением руки пригласил сесть и сразу передал гостю визитку.
– Вы, господин Вышегорский, видимо, первый раз имеете дело с газетой, – дружелюбным тоном начал говорить редактор, поэтому не удивляйтесь: у нас своя кухня.
– Я готов выслушать ваши условия, – сказал Вышегорский и с улыбкой повернулся к Ларину, который тоже улыбался ему, как старому другу, который принес ему бутылку отменного виски.
– Статья носит рекламный характер. Мы ее опубликуем, но у нас существуют расценки, – сказал редактор и немедленно добавил самое главное: – Так во всех редакциях делают. Вы заплатите, – и редактор назвал круглую чену. – Но у нас самые низкие расценки. Если вы пойдете, – тут после очередной паузы редактор назвал самую читаемую газету, – то у них тираж больше, но и возьмут они с вас в три раза больше.
– У вас все статьи платные?
– Не обязательно, – сказал редактор. – Есть авторы, которым мы сами вынуждены платить. Часто организуем интервью со знаменитостями, и в этом случае мы платим за встречу.
– Я должен заплатить в кассу или можно принести наличными? – спросил Вышегорский, чем вызвал к себе еще больше доверия и в награду получил моментальный ответ.
– Если вы принесете наличные, то это даже будет дешевле.
Вышегорский поблагодарил за помощь, сказал, что должен посоветоваться с инвестором, пообещал позвонить в ближайшее время и вышел. Выходил он из помещения теми же коридорами, однако теперь, после разговора, они уже не казались загадочным лабиринтом. Все становилось предельно ясно. Он поймал себя на мысли, что в нем ведут диалог два человека, один из которых осуждал сложившиеся законы отнюдь не свободной прессы, а другой ее оправдывал.
“Милосердие сегодня в прямом смысле слова в цене, – думал Вышегорский.– Плати деньги и призывай к милосердию. Все продано и куплено, включая свободное слово. Тотальный контроль сменился самоцензурой, скрытой цензурой, контролем денег, и трудно понять, как изменить положение вещей так, чтобы восстановить цивилизованные отношения. Выходит, что можно принести в газету фотографию задницы и за хорошие деньги опубликовать. Наверное, не опубликуют по моральным соображениям. А почему бы и нет, если я приложу к этому десять тысяч зеленых бумаг! А в качестве оправдания внизу сделают редакционное объяснение, мол, это наш ответ на расширение НАТО. Россия, прости покинувшее тебя свободное слово! Прими, Россия, статьи, написанные на банкнотах! ”
Второй сидящий в нем человек возражал: “ А чему удивляться? Ведь в действительности ты собирался нанести удар по мошенникам. И хотя это дело не менее благородное, оно, согласись, бьет по твоим конкурентам. А газетам сейчас живется хуже всего. Редакции просто вынуждены перед угрозой банкротства выжимать деньги любыми путями. Журналисты это такие же люди, как и все остальные. Им тоже хочется денег. Время романтизированной печати закончилось. Наступило время бизнес–печати, поэтому принимай условия общей игры. И потом, не только эта газета публикует статьи за деньги. Это реклама. Так делают все, следовательно, ты имеешь дело с явлением, с установившимися законами рынка, которым не надо сопротивляться”.
И опять в нем говорил один первый человек: “Раньше идеология подавляла свободное слово. Сегодня финансовая зависимость от тех или иных группировок полностью подавила свободу слова”.
И опять возражал второй внутренний голос: “ Давай не путать понятия и противоречить самому себе. Раньше единая идеология подавляла все. Теперь режим и зависимость от финансовых группировок не позволяют печатать только строго определенный материал. Но не забывайте, что сейчас много газет и много группировок, и всегда есть возможность пойти к конкурентам, которые с радостью опубликуют твой материал. Это позволяет сделать вывод, что есть в рамках режима выбор, следовательно, можно показать свободу слова”.
8
Шикарная квартира в центре Москвы, принадлежавшая вору в законе Хмурому, была пропитана едким дымом табака. В самом воздухе, помимо дыма, повис какой-то заряд напряженности, выводивший из равновесия хозяина квартиры, заставляя его ходить взад вперед по комнате.
Заранее обусловив встречу, во время обеденного перерыва из министерства приехал Холмов и устроил Хмурому разнос за провал операции по уничтожению клиента.
– Слушай, Хмурый, ты, я вижу, стал терять квалификацию, – сказал Холмов, наливая себе в рюмку импортной водки.
– Даже и не знаю, как получилось, что он убрал моих людей. Считались самыми опытными ребятами. Чужака не стал приглашать. Своих тихо послал.
– Двоих, говоришь, убрал, а третьего, почему-то, оставил. Не понятно, – сказал Холмов.
– В этом ничего удивительного нет. Оставил так, для понта, мол, вот вам сожрите, посмотрите на красавчика, – сплюнул Хмурый.
– Я же вас предупредил, что клиент очень серьезный. За ним стоит “Миринвестбанк”. Это махина, которая не держит слабых ребят, – Холмов сделал паузу, обдумывая новый пассаж. – Но и мы не должны показать свою слабость, поэтому тебе в течение месяца надо решить проблему.
– Ты мне так и не ответил, кем работает в банке этот Вышегорский.
– У нас там есть источник информации, но он его там не видел. В списках персонала его тоже нет. Наверное, работает на службу безопасности. Они своих людей не афишируют.
– Рекламу он себе уже сделал, уложив двух лучших ребят. Ребята Берга готовы хоть сейчас его убрать, но, – Хмурый сделал паузу.
– В чем проблемы?
