Излюбленные междометия майора полиции существовали по ассоциации с романскими языками в двух видах. Морфологическую и синтаксическую функции неопределенного артикля выполняло хлёсткое слово, обозначающее женщину с низкой социальной ответственностью. А функцию определенного артикля брал на себя далеко не медицинский термин, относящийся к мужскому половому органу, для которого у Простаты существовало немереное число однокоренных эпитетов и характеристик.
Когда же майор Простаков употреблял «неопределенный артикль», а по какому случаю – «определенный», лингвистам еще предстоит разобраться: не зря же не столь давно появилась новая профессия – лингвотоксиколог. Как доморощенный гроссмейстер завейских уголовных дел Простата знал главное: мат делает его фигуру значительной. Особенно – среди подозреваемых и свидетелей.
Пока искали повод и тост, три раза опять выпили, не заметив, как Шурочка впарила им новую «Тундру», а заодно и набор подозрительного цвета лепёшек, которые романтично назвала «оленьими чипсами». Под несколько пивных бузовочек со свежим «прицепом» Гошка расслабился и рассказал майору о дяде. Не преминул вспомнить и о гибели его любимого пекинеса. Простаков среагировал на удивление оперативно и даже просвещённо.
– Что правда, то правда. С собачками у нас, мля, полный геморрой!.. «Канис лупус фамилирис» – как мудро говаривали древние римляне… Псы-бродяжки, мля, нападают на жителей окраинных кварталов да и в центр выбираются. Вчера, суки горбатые, даже загрызли до смерти чемпионку области по шашкам среди юниоров. Знали же, кого, мля, выбрать: малолетку!.. А недавно собачки ветерана труда, пенсионерку, возвращавшуюся домой с краковской колбасой в авоське, жестоко покусали. Заодно, мля, и бабкину колбасу раздербанили.
– Почему с краковской? И, вообще, кто кого и зачем «лупус» – и сразу фами, фамили, то есть – фамилиарис? – удивился Толян, тщетно пытающийся бороться с нагрянувшим на него приступом икоты.
– Потому, что одесскую колбасу в «Жемчужину», наш сраный магазин, мля, тогда не завезли.
– А что, если мы пойдем и перекурим? – сбил накал интеллектуальной беседы Гошка, резко осознавший, что ему для приведения баланса в мозгах срочно надо на свежий воздух.
– Кури, мля, здесь! – великодушно разрешил Простата.
Гошка показал пальцем на висящий над их затылками плакат с перечеркнутым красной полоской жирным окурком и с надписью: «У нас не курят».
– Какой ты человек бздительный! Учти, с тобой все-таки, мля, полиция! Значит – власть народная… Пусть все считают, будто мы на ответственном задании. На боевом, мля, посту. – Майор закурил, налил себе горькой «мариванны» с оленьих пастбищ и деловито продолжил. – По служебным данным, в Завейске сегодня от десяти до пятидесяти тысяч уличных собак. Впрочем, никакой вызывающей доверие статистики, мля, в природе не существует.
– А по питомникам?
– Питомники? Их не хватает, они давно превратились в конвейер смерти: грязь и дерьмо везде и повсюду, обдолбанные ветеринары-убийцы, повальное воровство этими штатными садистами городских пособий и казённого собачьего питания. Можно подумать, они его сами круглыми сутками жрут за обе щеки. Плюс многие другие гадости… Весной и осенью, в период размножения, мля, барбосы дуреют и, бывает, набрасываются на прохожих. Мрак, мля, провокация и разложение!
– Понимаю. Но все равно зачем домашних собачек-то травить? – не смирился Гошка.
– Хрен этих, мля, догхантеров поймет, – вдруг погрустнел Простаков. – Нелегкая у них работа!.. Вчера собаки одного такого разодрали. До смерти зажрали, мля!.. А нам разбираться теперь. И без этой херомантии у нас в отделении сплошные «висяки». И так два года подряд Центр, – указал пальцем в низкий потолок в водянистых разводах, – нам второй квартал премии не закрывает.
Торцев, собравшийся, было, окуклиться прямо на стуле, проникся услышанным и запоздало ожил. Принял рабочую стойку, словно сеттер на охоте.
– Где? Когда убили? Мы напишем об этом. – И, взглянув на Простату, угодливо добавил в его фирменном стиле. – Мля!
– Я бы тоже подключился, – великодушно предложил Распоров, наконец-то, ощутивший, как обретают плоть и кровь его московские предчувствия перед отъездом в Завейск. – Здесь нужно начинать журналистское расследование. Серьезное! Обязательно надо.
– Выношу тебе, Жора, мля, устную благодарность, – растрогался Простата. – Дай поцелую! Это значит, что ты, хоть и москвич засратый, но осознал важность, мля, глобальных проблем нашего города. Валяйте, мужики, в редакцию и приступайте к работе! Российская полиция, мля, вам всегда поможет… Давай, Жора, свой телефон! Мы теперь с тобой как двоюродные братья-близнецы.
* * *
– Может, ты, Распор, и в самом деле напишешь об этом? Задержишься у нас на пару недель и напишешь. Тема-то какая классная: целый детектив! – В голосе Анатолия слышалась просьба. – Забей ты, к лешему, на эту Москву!
– Почему бы и нет, черт возьми! – Разошёлся неожиданно для самого себя Распоров. – В конце концов, я – свободный человек в свободной стране. К тому же нахожусь в месячном отпуске. Мы с тобой, Толян, вместе всё возьмём и напишем, в два смычка. Идёт?
– Шурочка, гони убытки! – Скомандовал Торцев. И еще до того, как королева «Тундры» принесла счёт, оперативно свинтил в туалет.
Простата же делал вид, что расчёты, происходящие между Рапоровым и монументальной официанткой, его ни в коей мере не касаются. Простаков привык к тому, что его как авторитета завейского правопорядка везде и всюду принимают словно большой подарок. Впрочем, он и взаправду оказался ценным кадром. Попеременно поддерживая друг друга, товарищи выбрались из подвала «Затирухи». Бравый майор, как и подобает настоящему командиру, шагал впереди. Он докандыбал до своей служебной «Нивы», запаркованной на стоянке для инвалидов у кальянной «Дым отечества», и не очень убедительно, зато решительно сел за руль. Не закрывая дверцы авто, предложил широким жестом:
– Если вы, мля, в редакцию, нам по пути. Садитесь, коллеги!
И тут же в «воронке» зазвучал кассетник. Какой-то разбитной, гнусавый голосок заспевал под гармошку:
Бледную поганку
Выловил в борще.
Ты меня не любишь,
Милая, ваще…
Простата включил мигалку и под ее всепроникающий вой пулей домчал друзей до редакции.
Главный редактор «Сенсаций недели», Владимир Евсеевич Слоним, битый-перебитый провинциальный царедворец от журналистики, готовился, попивая чаёк в подстаканнике из фирменного поезда дальнего следования, к очередной редакционной летучке. Затяжные совещания он считал главной формой своей работы. Дневное появление крепко «датого» Торцева он оценил со всей подобающей обстановке строгостью. Ибо это был демонстративный вызов заведенному в его организации статусу-кво: «Вечером после подписания номера пей – хоть до синей задницы, но днем – ни-ни!» Этот суровый принцип был своеобразным вызовом прежнему образу жизни Слонима. В ней Владимиру Евсеевичу с его уставшей, раздувшейся печенью оставалось только одно развлечение: иногда, очень редко, подсчитывать по вечерам, сколько дней кряду он не пил, и вспоминать, что и с кем он пил где-то и когда-то.
Еврей, крещёный в девяностые в когорте всей номенклатурной верхушки Завейска, Слоним в православии поначалу отнюдь не усердствовал, однако в последнее время зачастил в церковь. Видимо, надеялся отмолить у Бога свою молодость, изобиловавшую грехами, грешками и грешочками.
На старательно дышащего куда-то подальше в сторону Торцева главный смотрел испепеляюще-гневно как Зевс на черепаху. Тучи над головой Толяна развеялись лишь после того, как Слоним, прозванный сотрудниками, естественно, Слоном, узнал, что перед ним собственной персоной Георгий Распоров.
– Золотое перо России! Собкор телевидения! Наш политобозреватель! Как приятно: такой «политобоз» – и к нам! Надолго ли? Чем обязаны? Неужели фильм о нашем городе делаете?
– Приехал в гости к родственникам, – не стал пускаться в детали Распоров. – И тут, представьте, случайно встретил старого университетского товарища. – Он показал на Толяна. Тот в тщетной попытке реанимироваться уже успел налить себе мутной воды из редакторского графина. – Не мог не зайти к вам, достойному ветерану нашего славного печатного цеха.
– Как это правильно, как верно! Лучше сделать и пожалеть, чем потом жалеть, что не сделал, – многозначительно выдал Слон, следуя своей привычке говорить афоризмами за неимением собственных мыслей. – И какие планы у примы нашей журналистики? Помним ваши смелые публикации: «Известия», «Комсомолка», «Совершенно секретно»… Репортажи из горячих точек! Интервью со знаменитостями! Напряженные журналистские расследования! Как же!..
– Спасибо на добром слове. Вот решил задержаться в Завейске. В принципе, я – в отпуске сейчас. Но хотел бы посотрудничать недельку-вторую с вашим изданием, о котором много слышал. Тем более что соавтор у меня уже есть. – Гоша показал на Торцева. Тот жадно заглатывал второй стакан сомнительной по цвету влаги. – И первую тему уже выбрал: «Зона стай большого города». Проблема бесхозных собак в Завейске. Согласны?
– А как же!.. Всё верно: достойных тем в нашем мегаполисе – море разливанное! Можем оформить временный краткосрочный договор, а можем и вообще договориться исключительно о гонорарах, – засуетился Слон. – Обещаю: платить будем хорошо и честно, по верхнему тарифу. Нам очень ценно такое сотрудничество. Можно попросить ваш паспорт? Фотокарточка у вас с собой есть? Вижу, имеется. Отлично! Формальности, формальности… – Вызвал секретаршу и отдал приказ помощнице временно оформить Распорова на договор. – Надеюсь, проведете к тому же, Георгий Владимирович, и мастер-класс для нашей талантливой, перспективной молодежи! Объясните доходчиво молодым журналистам, что мы, российские мастера пера, не раскачиваем Землю, а только придаем ее оси правильный в свете решений – показал куда-то в небо – угол наклона.
После такой высокопарной тирады Гоше оставалось только откланяться. Торцев, которого окончательно разморило, ватной походкой выпилил из высокого кабинета вместе с ним.
В приемной Распорова уже ждала секретарша с выписанным на его имя удостоверением спецкора «Сенсаций недели».
– Позвони Простате, – на выходе из редакции предложил Толяну Гоша. – Надо бы нам подъехать на место убийства.
– Завтра – что только пожелаешь, старик: любой каприз… А сегодня – уволь! – Взмолился Торцев, глядя за горизонт сквозь запотевшие стекла очков, чудом зацепившихся за кончик носа. – Зря что ли я столько водки заглотал? Нет, пойду и срочно приму горизонтальное положение… Завтра ровно в десять встречаемся на этой же точке. – И он показал себе под ноги.
По большому счету Гоша был рад, что может вернуться в дядину квартиру. В кабинете его ждала загадочная рукопись.
У автобусной остановки, в сквере, недалеко от редакции он увидел двух крупных собак. Потом – еще одну, с белым пятном на лбу, за ней – ещё, пестренькую… Стая не выражала к прохожим никакой враждебности, чужаков она не замечала. Звери существовали в своем пространстве, а люди – в параллельном, в своем. Псам они пока не мешали.
Три собаки лежали преспокойно кружочком на месте бывшей клумбы. Четвертая стояла несколько в стороне, глядя в направлении проходивших мимо людей. Она была начеку. Стерегла свой хвостатый отряд. Готова была кинуться, ощерив клыки, на любого, кто специально или ненароком вторгнется в ничем не обозначенную для людей, но такую очевидную для псов их заповедную зону.
В маршрутке Гоша, было, прикорнул с устатку, когда услышал разговор двух пенсионеров:
– Смотрел вчера, Иваныч, передачку «В мире животных»?
– Не-а… Я Соловьёва с его присными слушал. Такая, скажу тебе, пидорача – хоть святых выноси!
– А зря. Там про собак рассказывали. Не поверишь, Иваныч, собака, когда отряхивается от воды, испытывает нагрузку во много раз больше космонавта, вылетающего в космос. А с ходу, стартуя с места, сразу развивает скорость в сорок километров в час. Как хорошая машина. В пять раз быстрее человека.
– Это точно. Тут никакому человеку в жизнь не поспеть… Звери – куда там! – совершеннее людей. И всё равно мы с тобой, Николай Ильич, цари природы. Впрочем, гляжу я на то, что вокруг нас творится, и думаю: «Надолго ли ещё?»
«Ишь какие сокровенные философы в Завейске обретаются!» – подумал Гошка, глядя на земских ветеранов социалистического труда.
«Зона псов». Так и будет называться будущий материал для «Сенсаций», решил Георгий. Хорошее название… Во всяком случае – пока. А там время, как всегда, покажет! Оно обычно не ошибается.
* * *
Округлым четким почерком, с решительным наклоном вправо, на странице было выведено СОНЕТ:
Вот взяли бережно за рамена
И в храм ввели, пригнув профану выю…
И слушаю незримого витию,
Клянусь молчать и чашу пью до дна.
Три раза странствую. И тьма грозна,
И огненную прохожу стихию.
И вдруг прозрел и вижу литургию:
Ступени, пламя, труп и тишина…
«Да будет свет великий!» И повязка
Спадает с глаз опять. Что это? Сказка?
В передниках и лентах предо мной –
Таинственные рыцари и маги,
И храм в огнях, и радугой стальной
Шотландские поблескивают шпаги.
В правом нижнем углу пометки: «Бр: С.М. Париж, 10 марта 1927 года».
Гошка отложил мохнатую на концах закладку в сторону.
Неужели это о масонском посвящении? Выходит, Авксентий Миронович был одним из них… Получается, что эта растрёпанная самодельная книга – ничто иное, как дядино интимное признание. Масоны, таинственная секта! Теневое правительство мира! Закулиса! Секретное братство вольных каменщиков!.. Впрочем, какие – к черту или к Богу – «тайные правители Вселенной»? Авксентий Миронович был тишайшим субъектом, едва сводящим к финалу месяца концы с концами, жил городским анахоретом в аскетической скромности. Каждую копейку считал, тени своей боялся, семью не решался завести – и вдруг: «тайный правитель»! Или я что-то не понимаю?
Любопытная квартирка!
Гоша начал догадываться, что представляют из себя дядины верёвочные закладки. Для чего они. Как по стрелкам в детских «казаках-разбойниках», по ним можно идти всё дальше и дальше. Только – куда?
Посмотрим, что там ещё:
«…Я нисколько не преувеличу, если скажу, что был потрясен.
Здесь, конечно, следует учесть неожиданность того зрелища, которое в моей психике неофита сменило серую действительность. Нельзя опять же забывать того уныния, которое в те годы царило в нашей эмиграции, болезненно переживавшей, в её целом, крушение былых устоев нашей страны, которые ещё так недавно нам казались незыблемыми. Мы смутно чувствовали, что для выхода из тупика, в котором мы оказались, необходимо искать новых путей.
Я сейчас не имею возможности подробно останавливаться на анализе тех настроений и мыслей, которые привели группу наших соотечественников, с особой остротой ощущавших безысходность создавшегося положения, к дверям нашего Храма. Но не подлежит сомнению, что, однажды вступивши на этот путь, они впервые после долгих и тягостных исканий ощутили твёрдую почву под ногами.
И вот это радостное ощущение путника, блуждавшего во тьме и увидевшего наконец свет, передалось и мне в тот достопамятный вечер, когда впервые я посетил «Астрею». Мне показалось, что я присутствую на каком-то необычайном, волшебном новоселье, вне нормального порядка вещей…
Общий вид Храма, ленты, фартуки, знамёна, музыка, ритм развёртывавшегося ритуала, тайный смысл посвятительного диалога – все это, вместе взятое, создало во мне не подлежащую ни сомнению, ни анализу интуитивную уверенность в возможности разрешения всех «проклятых» вопросов.
…Нам, на самом деле, удалось осуществить нечто неповторимое, редчайшее явление на посвятительном пути: вновь обретённую возможность увидеть мир новыми глазами».
Легендарная ложа шотландского ритуала «Астрея», вероятно, была названа в честь древнегреческой богини Справедливости, дочери Зевса и Фемиды. Последняя из Бессмертных, живших с людьми, небесная Дева, разочаровавшаяся в обитателях Земли и вознесшаяся на небо, чтобы стать созвездием Девы… Как приятно! Гошка на мгновение почувствовал гордость за себя, любимого: он знал об Астрее. Конечно – не о масонской ложе в эмигрантском Париже, а об античной богине. Наверное, из книги Николая Куна «Легенды и мифы Древней Греции», которую до дыр зачитывал в детстве. Мальчишкой так увлекался античной мифологией, что, когда ложился спать, обращался перед сном к Зевсу с молитвой помочь ему завтра во всех ребячьих начинаниях.
К рукописному тексту прилагался клочок старой газеты. На ней красными чернилами были подчеркнуты две строки:
– Кто имеет право писать свои воспоминания?
– Всякий. Потому, что никто их не обязан читать…
(А.Герцен)
Вырезка из эмигрантского издания с ятями и десятичными i прилипла к дневниковой записи дяди.
«…От кого-то очень умного я слышал, – кажется, в Париже – будто каждая стена это на самом деле дверь. Для меня же выходов в жизни более не осталось. Равно – как и сердечных товарищей моих. Телефонная книжка моя иссохла как бальзакова шагреневая кожа. Остаётся лишь зацепиться памятью за что-то щемяще-трогательное. Только как же это больно!.. Впрочем, с годами и боль притупляется.
Вчера не стало Шелли. Бедная моя девочка так мучилась!.. Перед уходом очнулась и заплакала. А потом, закрыв глазки, засеменила в воздухе стремительно лапками, слово в последний раз побежала ко мне. Ко мне, одному. Затихнув, взвизгнула едва слышно – и ушла в собачий рай… Я давно осознал, что изменить жизнь нельзя, можно только поменять своё отношение к ней. Но что мне остаётся изменять, если смысла в жизни уже нет?»
Режет по живому, Авксентий Миронович. Не жалеет себя… Престранный же субъект этот дядя – или деда? – Сеня! Какого хрена он нашинковал всякой сентиментальной всячины в эту документальную подшивку?
Или он делал это только для того, чтобы не сойти с ума от одиночества? Оно само по себе не опасно. Но длительное, затянувшееся отшельничество способно свести с ума, если нет возможности поговорить с живой душой. Возможности диалога нет. Хотя бы – заочного, в письмах, за неимением в ту пору интернета и мобильного телефона, да и телефона в квартире вообще.
Необходимость диалога куда важнее потребности в акте познания. А что такое дневник, если не письмо к самому себе? Или – в никуда? Как записка о помощи, заложенная в бутылку, которую бросил с отчаяния в океан знаком последней надежды единственный житель необитаемого острова.
Человеку, если он не полная амёба – а таких, увы, большинство на планете – жизненно необходимо самовыражаться. Амба – амёбе! Если тебе одиноко, найди такого, как ты сам, любимый. Однако, поди попробуй! Где ж его, любезного, взять-то? Пока что ученые клонируют одних лишь овец…
Прав был мудрый француз Эдгар Кине. «Истинное изгнание – это не оторванность от родины, а жизнь в ней без возможности находить ничего, что бы давало тебе возможность любить ее».
Ностальгия – вот оно что! – пожирала бедного Авксентия Мироновича… Да-да! Она, Тоска-акула! Впрочем, ностальгия – это не кручина по стране, где ты родился и, казалось бы, счастливо жил и которую волею обстоятельств покинул. Не тоска по людям, которых ты любил и в «далеком далеко» вынужден был оставить. Ностальгия – это хандра по самому себе, прежнему, молодому, еще – а точнее: уже – не найденному. Ностальгировать – все равно, что искать счастья в перемене мест. Ибо все перемены происходят внутри нас. Самый интересный собеседник для каждого из нас – он сам. Это однозначно и оспариванию ни в коей степени не подлежит.
Древние говорили, что страшнее смерти только забвение. Они обманывались. Страшнее всего: прожить не свою, а чужую жизнь. Не напрасно, но зря. Варгин-Уманский жил в Завейске, если судить по его дневнику, скорее всего, не своей жизнью, она осталась у него как сон где-то на берегах Сены. Цепляло же Авксентия Мироновича с вящим, реальным миром только одно сокровенное существо – его собака. И вот ее не стало… Что остаётся? Только выть волком на звезду Сириус, собачью звезду ещё с календ древних египтян.
Разве не ещё одно свидетельство того, что не человек одомашнил собаку, а она – его?
Насильственная смерть близкого существа рождает не страх, а ненависть. А она разрушительна, прежде всего, по отношению к самому себе.
Или у Авксентия Мироновича была и другая, более существенная, цель пребывания в Завейске?
* * *
Время в пространстве памяти не имеет времени… Когда у него, у Гошки Распорова, появилась первая собака? Он помнил её очень смутно, был слишком маленьким, когда эта тяжёлая белёсая дворняжка с коричневым пятнышком на спине впервые залаяла у его колыбели. Точнее – у старой бельевой корзинки из ивняка, приспособленной под Гошкину детскую кроватку. Чуть более десяти лет прошло после самой разрушительной из войн, и бедность в стране-победительнице оставалась всеобщей. Вовсе не унизительной, далеко не обязательной, просто всеобщей. Вожди сулили стране коммунизм через четверть века, а пока гарантировали гражданам лишь равенство в нищете. Но люди всё равно были счастливы хотя бы потому, что остались живы.
