Джеффри схватил меня за рукав и потащил прочь, не то я бы еще на неделю наказания себе наговорил.
– Лучше бы велел высечь, – я и вправду огорчился. – Один раз отмучиться, и все, а так три дня неотлучно состоять при грязных жирных котлах. Ну что, идем?
– Куда?
– На кухню.
– Артур, котлы начинают мыть после ужина…
Пекло! Мало того что до ужина наказанным нигде нельзя показываться, так еще и работу закончим далеко за полночь.
Джеффри вздохнул и, скорбно сложив руки, замер у окна. Но даже если друг согласен мириться с судьбой, то я – нет, и что-нибудь придумаю!
Я повернулся к Джеффри, а тот высовывается из окна так, что того гляди вывалится.
– Что ты там увидел?
– Артур, ваш герб – Феникс?
– Восстающий из пламени, под двумя стрелами перекрещенными, в багряном поле, а что?
– На двор только что въехал кто-то из вашего рода.
Джеффри не ошибся. Уже через полчаса меня вызвали в кабинет отца настоятеля Корнелиуса.
Первым, кого я заметил, как только вошел, почему-то стал незнакомый рыцарь, длинный и сухой, созерцал висящий на стене старинный символ Творца Вседержителя. Перевел взгляд – напротив главы Корби восседает в кресле мой отец. Я не видел его почти пять лет и, пожалуй, не узнал бы, если бы не фамильное сходство Эдгара Фламма с сыном Ричардом.
Но ведь родители появляются в храмовой школе всего дважды: когда привозят отпрыска на обучение и когда новый слуга государев проходит посвящение. Если только в семье что-то случилось… Щит Вседержителя! Братья?! Коннор или Ричард?! Нет…
Хребет словно разом обледенел, но я все же сумел почтительно поклониться настоятелю, потом отцу, потом незнакомому рыцарю.
– Милорд Эдгар, – глава Корби сделал благословляющий жест, – вы можете говорить со школяром Фламмом.
Отец поднялся из кресла, но не сделал ни шагу в сторону двери. Настоятель Корнелиус и рыцарь также остались на своих местах. Все решения по делам владетельных семей должны приниматься при свидетелях.
– Артур, сын мой. Ричард Фламм, оруженосец благородного сэра Грегори Деера, сгинул посреди Медовых пустошей, и никто не сможет сказать, где покоится его прах. По закону, данному нам Творцом, ты, младший брат, займешь его место. Сэр Грегори согласен принять тебя в оруженосцы, служение начинается с этого дня.
Рыцарь, разглядывавший символ Вседержителя, наконец оглянулся. Проникший в окно любопытный луч солнца коснулся янтаря на его груди – символа паладина ордена Грифона.
СЭР ГРЕГОРИ
«Истинно: исстари славятся рыцари ордена Грифона, защитники слабых и обездоленных, светлые воители, противники зла. Благородство и отвага сопутствуют им на путях земных, по которым странствуют они неустанно меж городами и селеньями, искореняя неправду, поражая чудовищ, защищая закон и справедливость. Знак их – царственный янтарь. Как камень сей, если потереть его сухой тканью, привлекает к себе…»
Дальше можно не учить. Ни на одном испытании, посвящено оно знанию законов или истории, никто слушать уже не будет.
Так написано – конечно же, об ордене Грифона, а не о том, что никто слушать не будет, – в Билле о знатных семействах королевства Лодии, регулирующем всю нашу жизнь. А если по-простому, то паладины по двое: рыцарь и оруженосец, приданный ему в помощь и для обучения, – разъезжают по дорогам, по мере сил наводя порядок. Выжечь гнездо болотных кныг, изловить шайку разбойников или разнять трактирную драку – все равно. Разница в том, что в первых двух случаях умные воители не лезут на рожон, а, разведав обстановку, быстро оповещают соратников, собирая дееспособный отряд. Но иногда опасность сама выходит навстречу паладинам. Как это случилось с моим братом Ричардом, бесследно сгинувшим в Медовых пустошах. Он исчез на рассвете, когда сэр Грегори ненадолго отлучился из очерченного защитным кругом лагеря. Рыцарь вернулся, а оруженосца нет. Всхрапывают стреноженные кони, доспехи и оружие на месте, над огнем кипит котелок с водой, а человек пропал.
Три дня паладин обшаривал заросшие вереском руины брошенных селений, но лишь разозлил обитающих там змей. Никаких следов Ричарда, никакого отклика на крики и призывы.
Сэр Грегори отправился назад, чтобы известить об исчезновении оруженосца его семью и орден Грифона. А заодно взять на выучку нового недоросля. Мне предстояло продолжить дело брата.
Сейчас все, кому полагалось, уже все знали. Мне дали сутки на сборы. Своего имущества у меня почти не было. Конь, серый в яблоках Айлиль, и доспехи, которые следовало подгонять и переделывать, перешли по наследству от Ричарда. Все это доставил в Корби сэр Грегори. От будущего наставника я, согласно традиции, получил и меч старшего брата. Не учебный, а настоящий, из доброй стали, по-другому нельзя. Случается, что оруженосец должен защищать в бою своего патрона, от доброго клинка тогда зависит жизнь обоих. Но испробовать меч в подлинном поединке мне предстоит не раньше как месяца через два. До этого буду просто учиться держать оружие в руках.
– Артур, – окликнул меня сэр Грегори, выходя из жилого корпуса на двор обители. – Лошади оседланы? Нам пора.
Раньше, когда Ричард приезжал в Корби, я часто просил его научить меня фехтовать или хотя бы дать подержать меч в руках. Брат неизменно отказывал, ссылаясь на то, что воинская наука мне не пригодится, а благородное оружие не игрушка, но сам показывал вещи. Мы с Джеффри завороженно следили, как легко и ловко движется будущий рыцарь Грифона, а полоса отточенной стали в его руке, мнится, порождает себе подобных, и они сплетаются вокруг мастера клинка в сверкающий кокон. Неужели я все-таки научусь всему этому?
Ответ я получил уже чрез несколько часов.
Днем мы встали на привал на чудесной зеленой поляне, окруженной плотным кольцом деревьев.
У меня не было привычки к верховой езде, и потому я отбил и растянул все, что только можно. Лечь бы, задрать ноги повыше, но на привале отдыхает патрон, а дело оруженосца – позаботиться о лошадях, лагере, обеде.
Выполняя распоряжения сэра Грегори, я натаскал хвороста, разжег костер, набрал воды из родника, струящегося между камней, и пристроил котелок над огнем.
Старый рыцарь, благосклонно взглянув на греющуюся воду, объявил, что настало время учебы.
– Для начала бегом вокруг поляны.
Я попытался было вякнуть, что всю жизнь думал, что рыцарь должен уметь нормально драться, а не удирать, но наставник прервал меня царственным жестом. Пришлось все же носиться по кругу – сперва обычным способом, потом спиной вперед, после – размахивая руками в такт шагам. Далее я приседал, выставив колено, подпрыгивал, и лишь когда мне не удалось повторить хитрый трюк сэра Грегори, который, сидя на земле, завязался немыслимым узлом, ухватив себя правой рукой за левую пятку, патрон наконец сжалился.
– Встань сюда. Спину выпрями, плечо вперед, руку с мечом держишь вот так. Замри!
Я выполнил все, как велел наставник, а он, сложив руки на груди, вперил взор свой мимо меня куда-то за горизонт. Что там? Минут через пять, так и не дождавшись новых указаний, я решил тоже посмотреть. Но стоило мне шевельнуться, как твердый рыцарский палец чувствительно ткнул под ребра.
– Замри и стой так. Тело должно привыкнуть к стойке, запомнить ее, но не цепенеть.
– И долго стоять?
– Пока я не скажу.
Похоже, учиться боевому делу – то еще удовольствие.
Казалось бы, ничего сложного в том, чтобы просто постоять на месте, нет. Но когда сэр Грегори наконец разрешил мне пошевелиться, я сразу упал на траву. Тело должно запомнить стойку? Да оно сейчас просто развалится на куски, как разбитый глиняный кувшин!
– В следующий раз будешь учиться правильно ходить, – ободряюще пообещал сэр Грегори. – И конечно же, надо будет закрепить стойку. А сейчас можно заняться обедом. Кажется, вода уже закипела? Крупы и соль там, в переметных сумах, – рыцарь любезно указал на лошадей, убредших на другой край лужайки. – Кстати, запомни на будущее: кладь с седел надо снимать. Сваришь кашу, поедим и отправимся дальше. К вечеру нужно добраться до Кетси.
Теперь я знаю, где меня похоронят.
С трудом передвигая отчаянно болящие ноги, я побрел к лошадям.
СОБАКА ГРИНСЛЕЙСКОГО КЛИРИКА
Кетси оказалось тишайшей чистенькой деревушкой, мирную дрему которой тревожил только стук молота на окраине. Туда-то, к железных дел мастеру, мы и направились.
Я удивился словам сэра Грегори, что умелец подправит доспех, доставшийся мне от Ричарда. Бронники – мастера редкие, разве можно такого найти вдали от крупного города?
А когда увидел маленького сухонького старичка, поглаживающего кошку на крыльце чистенького домика, изумился еще больше. Зачем он нам?
Однако умильный дедок оказался самим Бартоломью Доном, клеймом которого – изготовившаяся к прыжку рысь – отмечены доспехи императора Юстиниана. Что он делает в каком-то Кетси?
Оказалось – живет. И просто наслаждается покоем в стороне от суеты и столичных интриг.
А клиенты? О, если мастер Бартоломью понадобится, его найдут. С сэром Грегори легенда бронного дела болтал, будто со старым знакомым.
Внимательно оглядев доспех Ричарда, мастер сказал, что подогнать его по моей мерке можно дней за пять. Управился бы и быстрее, но как раз посередь этого срока вбился последний день недели, когда, как известно, Творец Вседержитель, утомившись от трудов, уходит спать, а Злой Насмешник, пользуясь этим, вольно гуляет по миру. В этот день ни новое начинать не стоит, ни старое продолжать – все равно ничего путного не получится.
Сэр Грегори согласно кивнул. Похоже, он сам был не прочь провести несколько дней в Кетси.
Поле поросло высокой, по пояс, травой вперемешку с крупными голенастыми ромашками. Вдалеке возвышались несколько поставленных вертикально крýгом камней, некоторые из которых поддерживали другие, положенные на них сверху. Менгир. Он был моей целью.
Я приблизился к древнему сооружению почти вплотную, когда из-за камня вдруг вышла Салли. Разъелась же дочка булочника на родительских кренделях, чуть не вдвое выше и шире меня стала. Что-то о такой красе скажет Джеффри?
Я вдруг оказался внутри менгира, стоял, прижимаясь спиной к камню, а гигантская девица надвигалась, как волна на рыбачью лодку. Наклонилась, подставляя круглую румяную щеку… И тут в круг вступил мерзкий зеленый гоблин, колотящий в огромный барабан. Выхватив из ножен верный меч, я устремился вперед, дабы покарать дерзкую тварь, и… проснулся.
Не было ни цветущего луга, ни прекрасной Салли, ни даже проклятой нечисти. Только гром ударов никуда не делся. Кто-то лупил в пол моей комнаты и, соответственно, потолок своей, нижней, так, что стоящая рядом с кроватью табуретка и кувшин на ней подскакивали вразнобой.
– Артур! Артур! Явись пред очи мои!
Раз, два. Штаны, сапоги, сменить рубашку. Крючки на камзоле застегиваю, уже скатываясь вниз по лестнице.
Сэр Грегори, склонив голову, стоит у окна. Заглядывающее в трактир утреннее солнце четко очерчивает его крючконосый профиль. Обычно людей с такой внешностью сравнивают с хищной птицей – соколом, ястребом, коршуном. Но мой патрон необъяснимым образом напоминает рыбу горбушу. Причем сушеную.
– Спал ты там, что ли? – недовольно спросил рыцарь, отставляя в сторону двуручный меч, оголовьем которого без всякого почтения к благородному оружию только что лупил в потолок.
Спал. А что еще можно делать через час после рассвета?
Однако огрызаюсь я исключительно в мыслях и даже думать стараюсь… как можно менее отчетливо. Дерзить патрону – себе дороже.
– Помнишь ли ты, мальчик, – сложив руки на груди старый воин повернулся ко мне, – что оруженосец, чающий стать рыцарем, должен быть отважен, честен, почтителен к старшим, умен и трудолюбив?
– Да, сеньор.
– Что он обязан носить оружие, следить за амуницией и подготавливать ее к походам и турнирам, ухаживать за конями, защищать патрона в бою, а также поддерживать рыцаря в сложных ситуациях?
– Да, сеньор.
– Тогда позови ко мне хозяина гостиницы, потом ступай на конюшню, проведай Скорпия и Айлиля, задай им овса, почисти, после отправляйся в лавку и купи чернил и самое лучшее перо. А еще возьми у булочника хлеба. Здешний есть невозможно.
Сэр Грегори царственным жестом бросил на стол кошелек и снова отвернулся к окну.
В хлебной лавке было полно народу, но хозяин не спешил обслуживать покупателей. Все столпились вокруг тощей носатой женщины, жены шорника, и слушали, как она, закатив глаза, вещает высоким визгливым голосом:
– Его снова видели на кладбище в Гринслее! Он шествовал меж могил, а в зубах держал горящий фонарь! Пруденс Меллоу говорит, что ее двоюродный кузен собственными глазами видел его, когда прошлой ночью шел из кабака вдоль кладбищенской стены.
Похоже, где-то происходит что-то интересное.
– О ком речь?
Все разом повернулись ко мне.
– Собака гринслейского клирика!
– Черный адский пес!
– Хранитель сокровищ!
– Он вернулся! – пронзительный голос шорницы перекрыл все прочие. Почтенная дама явно считала, что раз уж она добыла новость, то только ей принадлежит право ее сообщать. – Черный пес с церковного двора в Гринслее!
– Никогда о таком не слышал.
– О да! – Шорница обвела присутствующих довольным, но в то же время предупреждающим взглядом: никто не смейте вмешиваться! – Вы ведь в наших краях человек новый. Сто лет назад в гринслейской церкви был некий клирик. Хоть он и называл себя слугой Творца, но был плохим человеком, нечистым на руку. Когда его звали к богатым прихожанам, дабы принять последнюю исповедь, он всегда говорил домочадцам, что умирающий ради спасения своей души завещал церкви большую часть денег и дорогих вещей. Забирал, что понравится, и никто не смел ему возразить. В храм, естественно, не попадало ничего. Так было долгое время. Но однажды кто-то все-таки решил найти на нечестивца управу. Донес епископу, и тот послал в Гринслей своих слуг. Негодный клирик как-то прознал о грозящей ему опасности и решил спрятать свои богатства, а потом бежать. Ночью он начал выносить деньги и ценности на кладбище и складывать их в могилы, но дело двигалось слишком медленно. Тогда он воззвал… Ну, вы сами понимаете…
Присутствующие дружно принялись творить охранительные знаки.
– Говорят, – жена шорника многозначительно шмыгнула носом и подняла вверх костлявый палец, – что клирик всю ночь носил и прятал свои богатства, а помогал ему черный пес, держащий в зубах горящий фонарь. А утром нечестивца нашли на одной из могил. Мертвым. С лицом, искаженным от ужаса. А собаки у него отродясь не было!
Народ согласно закивал, будто каждый здесь лично знал всех псин и их хозяев, живших в Гринслее сто лет назад.
– Слуги епископа осмотрели все кладбище, но так и не нашли никаких следов сокровищ. А ночью их прогнал с церковного двора огромный черный пес…
– Несущий в пасти горящий фонарь! – не выдержала какая-то тетка.
И тут снова заговорили все:
– С тех пор он иногда появляется в Гринслее!
– Бродит по кладбищу!
– А денежки-то клирика так никто и не нашел!
– Если кому-нибудь удастся забрать у собаки фонарь, она укажет, где сокровища!
– Почему ж тогда до сих пор никто клад не взял?
– Так ежели пойти на такое дело и сплоховать в чем, тварь тебя пополам перекусит!
Люди еще говорили, обсуждая и осуждая каких-то дурней, которые полезли на церковный двор, но вместо богатства нашли там свою гибель от клыков пса из преисподней, но я уже не слушал, размышляя.
Странствующему рыцарю должно защищать людей от чудовищ. Мало ли кто может забрести ночью на церковный двор и столкнуться с порождением зла. А если избавить нечисть от необходимости охранять клад, она просто уберется восвояси. Еще и сама рада будет. Деньги весьма пригодятся моей семье. И главное, мне показалось, что одна юная и красивая девушка из местных смотрела на меня с надеждой, ожидая подвига.
В конце концов, я всегда отлично ладил с собаками.
Сэр Грегори интереса к собаке гринслейского клирика не проявил.
– Черный пес? – переспросил он, поднимая затуманенный взор от листа бумаги, исписанного мелким убористым почерком. – Почему пес? Это был кот. Огромный, размером с хорошего борова, черный, как проклятие, с горящими глазами. Он обитал в пещере на Кошачьей горе. Перекусил копье с легкостью, будто это была вареная плотва. Потом оставил на щите борозды от когтей. Но если ты уверен, что это пес, пусть так и будет. Ступай, мальчик, и возвращайся со славой, – патрон махнул на меня обгрызенным пером. – Но не позже вечера пятницы, ибо мыслю я, что в день субботний покинем мы наконец сей город.
– Да, сэр.
