Школа

– Микки! – умилилась Ада.

Сари на окне воздушно поднялось, махая вслед – гулкий стук, шелест шагов, топ, шарканье, голоса и смех.

– Тебя я видел раз, один лишь раз…

«Кого видел?»

– Как интересно: всю ночь в поезде я читала стихи По и размышляла, что же меня ждет. Я думала, все будет как-то по-другому и сейчас вижу, что мечтала о чем-то скучном и пошлом, а на самом деле все гораздо лучше.

– Что ты там все время шепчешь?

Вдруг оказалось, что Ада летит рядом, по спирали матово-желтого бесконечного коридора. Мелькающие впереди Микки и Кальян с казаном в руках вдруг свистнули и исчезли в мигнувшем лифте.

– Ах так! – рассердилась Ада. – Ну, я им устрою!

Саша вслед за ней полетела вверх по лестнице, невесомо паря над ступенями. За стеклянной стеной молчала все та же ночь – черно-синяя, с красно-желтыми огнями, беззвучная.

– Куда мы бежим? – едва поспевая за стремительной Адой, поинтересовалась Саша.

– К Лейле и Кико, – Ада, не останавливаясь, проскочила в коридор мимо метровых цифр масляной краской, извещавших, что этаж никак не пятнадцатый, но тринадцатый.

Они подошли к блоку тринадцать-ноль-три и замерли, прислушиваясь: за дверью, украшенной набитыми в виде закрытых ставен досками, звучало что-то крайне тяжелое.

– Странно, дверь похожа на Еврейскую, но я точно знаю, что у него нет магнитофона – один самородок из Калуги разбил его в прошлом году, – заметила Ада, пробно пихаясь. Дверь оказалась открытой.

– Все-таки неудобно, может, лучше позвонить? – проговорила Саша, чувствуя, как сами собой закрываются тяжелые веки.

Ада, глядя на нее, захихикала, наблюдая как стекает, смываясь, Сашин грим застенчивой неискушенности – вот уже она качнулась, хмыкнула, хрипло засмеялась и заметила:

– Труба, кайф какой улетный – что-то я ни во что не въезжаю…

После двух водок у Збыша было видение: из пыльного полированного ящика, на котором сидел абсолютно черный незнакомый кот, выплыло облачко с нарисованным скрипичным ключом и нотами. Збыш по дивану подполз к Еврею, вяло сопротивлявшемуся ласкам длинной Веры, и негромко спросил:

– Твой кот?

– Какой кот? – удивился Еврей, стряхивая Веру и поднимаясь с дивана.

Никос, разлив водку по стаканам, лично оформил в единственный фужер шампанское и поспешил преподнести его покинутой, для чего опустился перед ней на колени и попытался произнести речь.

– Самое прекрасное в женщине, на мой скромный взгляд…

– … Да вот же, на ящике.

Еврей в недоумении посмотрел в направлении Збышевой руки и не увидел никакого кота.

– Нет у меня никаких котов, а это, между прочим, не ящик, а колонка, только старая.

– … Ким Бейзингер – просто кукла, а у тебя такой особенный цвет глаз и потом – одухотворенность. Позволь, я тебя нарисую.

– Меня Еврей рисует.

Еврей и Збыш подошли к колонке – и действительно, никакого кота и в помине не было.

– Был у меня магнитофон, – с пьяной сентиментальностью сметая с колонки пыль, вздохнул Еврей. – В прошлом году его топором порубал один тут, по пьяни.

– Правда? – восхитился Збыш, широко улыбаясь. – А, может, получится подсоединить к этой колоночке мой плеер? Я думаю, что с музыкой…

– Я спрашиваю, кто пить за вас будет, эй, вы! – гаркнул Никос, только что получивший звонкую пощечину за попытку поцелуя.

Раскрасневшаяся и чудо как похорошевшая Вера, недобро улыбаясь Никосу в затылок, поднялась с неприличного для ее мини дивана и устроилась в зеленом кресле между диваном и столиком, заставленным стаканами и остатками угощенья. Еврей со Збышем послушно оставили колонку и расселись на диванчике, разобрав стаканы.

– Выпьем за любовь и взаимопонимание! – с пафосом произнес Никос.

Вера фыркнула и отпила несколько глотков из фужера, закусывая шоколадными конфетами из красивой коробки.

Залпом выпили водку.

– Сейчас будет музычка, – утирая рукавом красногубый рот, пообещал Збыш и убежал в другую комнату к своим чемоданам.

– А вот что интересно, – задумчиво хрустя маринованным огурцом, нетвердо выговорил Еврей, сквозь ресницы поглядывая на Никоса, усмехаясь, – какой ты грек, если так хорошо говоришь по-русски, да и вообще весь такой свой.

– Я русский греческого происхождения, – с достоинством пояснил Никос, закуривая, осторожно поглядывая на Веру. – Мне было пятнадцать, когда предки свалили из Ташкента в Грецию. Так что все советские понятия, как ты понимаешь, в моей благодарной памяти. Греки никак ко мне не привыкнут – или я к грекам. Хотя, слов нет, Греция – рай земной.

Вера небрежно протянула руку к своей симпатичной сумочке на полке над столиком и достала пачку «Ким».

– К Вашим услугам, – любезно изогнулся Никос, не помнящий зла, предупредительно поднося зажигалку к длинной белой сигарете в розоватых, с перламутром, губах.

– А мне вот тоже интересно – какой ты еврей, если ты Курватдинов?

Вера злорадно хохотнула. Еврей стрельнул у Никоса сигарету и, вздохнув, закурил.

– У меня отец еврей, они с матерью давно в разводе, вот она и нагрузила меня своей татарской фамилией. Всю жизнь скрывал, что отец еврей, а тут с этой Перестройкой быть евреем стало круто. Прикинь, даже документы подделывают, чтобы в Израиль свалить.

– Наслышан, – кивнул Никос, боковым зрением наблюдая, как Вера кроит насмешливую мину, разглядывая свои холеные пальчики.

«Нос у него большой, вот что плохо»

– Приколись, столько бабок отдал, чтобы сменить материну фамилию на отцовскую, и облом – все равно все знают меня как Курватдинова, а не Лихтенштейна.

– Ну, определенного успеха ты все-таки добился, – растягивая слова, вставилась Вера. – Теперь практически все зовут тебя Евреем.

Никос, не теряя надежды, улыбнулся ей.

«Будь я на месте этого Лихтенштейна, я бы взял ее сейчас за щиколотки…»

Что-то напевая себе под нос, появился Збыш, нагруженный кассетами и проводами, опустился на колени перед колонкой и принялся чего-то там возиться.

– У нас будет музыка? Великолепно! – захлопала в ладоши Вера, чувствуя себя неотразимой под страстным взглядом Никоса.

«Как все-таки обидно, что Шамилька совсем не умеет ревновать»

Тонкой струйкой выпуская сигаретный дым, покачивая ногой в плетеной босоножке, Вера поглаживала свою золотистую гладкую коленку и смотрела, прищурясь, как Еврей встает, подтягивает шорты и шаркает к черному квадрату окна.

– У кого это там музыка? – Еврей перегнулся через подоконник и задрал голову. – Наверное, Гонзо опять укурился.

– Укурился? Анаша? – подскочил Никос. Отбрасывая в сторону свой окурок, глядя на многозначительно улыбающуюся Веру. – Здесь курят травку, да? Это можно устроить?

– Здесь можно все, – сказала Вера, длинными пальцами туша сигарету в пепельнице.

В этот момент грохнули «Цеппелины», и Збыш сам подскочил от неожиданности, торжествующе обводя всех синим взглядом. Никос дернулся и с чувством изобразил ломки гитариста. Вера дерзко улыбалась – нога на ногу – и Збыш сказал себе, что еще немного, и он увидит какого цвета у нее…

В восторге он крутанулся, выкрикнул вместе с Плантом: «O, baby!», и дверь распахнулась, и на грудь ему упала девушка с рыжей челкой и блуждающей улыбкой. В этот момент сознание Збыша сделало энергичный скачок вперед, заставив миновать стадии удивления, знакомства и приглашения на танец. В следующий момент он уже крепко обнимал незнакомку и, улыбаясь, что-то слушал и говорил.

– Эта песня практически бесконечна, – ничему не удивляясь, сказала Саша возникшему из воздуха приятному красногубому блондину. – И, наверное, это может означать только одно: нужно уйти, уехать, оставить тебя прямо сейчас.

– Это только песня, она не про нас, – успокоил ее Збыш, ощущая волнение от того, что ладонь в его ладони стала теплеть, и чайные глаза, смотрящие сквозь него, недоуменно возвращаются откуда-то из прекрасного далека, рассматривая его близкое незнакомое лицо.

– Труба, Еврей, я была уверена, что это пятнадцатый этаж, мы ведь все шли к Гонзо и компании, а Микки с Кальяном сбежали лифтом, – кричала где-то кругом Ада, и Никос уже разливал всем водку и усаживал ее на диванчик рядом с собой, отчего Вера захмурилась.

– Интересно, что эта песня как будто внутри меня, она была еще прежде – в поезде и даже раньше, ее слушал Супер-Билли, и с тех пор она словно приклеилась ко мне и стала частью меня. А, может, это я – только часть песни? Хотя, не удивлюсь, если все это мне только снится.

– Нет-нет, не снится, потому что я сам подключил свой плеер к этой колонке и вставил первую попавшуюся кассету, а это оказались «Led Zeppelin», – глядя прямо в глаза Саше, негромко произнес Збыш («голосом детских спален!»), ведя ее на пятый медленный плавный круг в направлении открытого ночного окна.

– …Мне – водку, – говорила Ада, веселясь от того, что Никос уже обнимает ее за плечи и, безусловно, с верой смотрит в будущее. – Саша, тебе чего – водки или шампанского?

«Видел бы Микки, куда сейчас отправилась рука этого носатого»

– Нас приглашают выпить, – сказал, улыбаясь, Збыш, и Саша удивленно огляделась и увидела сидящих на низком диванчике с высоко задранными коленками, радостно скалящихся Аду, обнимающего ее смуглого парня, потом еще одного, длинноволосого, похожего на хиппи, поглаживающего с самым рассеянным видом голые загорелые ноги длинной девицы с желтыми волосами, рассевшейся в кресле с фужером и конфетой в руках. Девица левой рукой облокачивалась о стол, по другую сторону которого стояло еще одно, точно такое же зеленое кресло.

– Но это же не Микки! – воскликнула Саша, оказавшись в этом самом кресле, чувствуя волнение обнимающей чужой руки.

– Какой еще Микки? – нахмурился Никос под удивленным Сашиным взглядом, сердясь, что вместо ответа Ада безостановочно хохочет.

– Сбежал от нас лифтом, – от души веселясь.

– Ад, представь нам свою подругу, – щурясь и улыбаясь, поигрывая фужером с пузырящимся шампанским, томно произнесла Вера.

– Это Саша, – громко объявила Ада, и все любопытно на Сашу уставились. – Она опоздала на вступительные экзамены, но будет пока ходить вольнослушателем, чтобы поступать на будущий год. На сценарный – она труба какая талантливая.

Саша подняла глаза и увидела совсем близко другие – ярко-синие, с поволокой.

– Ты просила шампанское, – сказал Збыш.

– Так кто такой Микки? – не унимался Никос.

Опрокинули стаканы с водкой.

– Давай лучше потанцуем, – предложила раскрасневшаяся Ада, поднимаясь и приводя в порядок «молнию» на джинсах.

– У меня, кажется, совсем поехала крыша, – наблюдая, как нетвердо задвигались в медленном танце Ада и Никос, заметила Вера, бросая взгляд на Еврея. – Нет ли у тебя чуть-чуть травки?

Пряча пустую водочную бутылку в стол, Еврей отрицательно покачал головой.

– Тогда пойдем варить кофе, – Вера решительно поднялась и за руку утянула его в кухню-прихожку, осторожно прикрыв за собой дверь.

«Труба»

Ада, чуть отстранясь от качнувшихся к ней сухих узких губ, тихо засмеялась. Никос улыбнулся и быстро поцеловал ее в нос. Смеялась, смеялась.

«Какие глаза – совершенно голубые. Ада – русский Ад»

В кухне-прихожке Вера включила свет (синяя голая лампочка под потолком), поставила рычажок электроплитки на «тройку» и приказала Еврею налить в кофейник воды. Наблюдая за его заплетающимися ногами, нетвердо переступающими порог ванной, она спросила, в очередной раз закуривая:

– Интересно, ты меня совсем не ревнуешь?

Еврей включил холодную воду и первым делом подставил под струю разгоряченное лицо.

– К кому?..

– …Как тебя зовут? – спросила вдруг Саша, не зная куда деваться от вида целующихся посреди комнаты Ады и Никоса.

– Збышек, то есть Збигнев, а Никос зовет меня Збышем, – ответил Збыш, облизывая пересохшие губы, неотрывно глядя на удивленный изгиб ее рта.

– Ты – поляк, – строго нахмурилась Саша.

– Естественно, – ответил за приятеля Никос, переполненный чувствами, пламенный и чуткий, как чиркающая спичка. – Збыш, дай зажигалку.

Музыка громыхала. Плант пронзительным голосом делал свечу, уплывая к седьмому небу. Ада и Никос стояли под плетеной люстрой голова к голове и, покачиваясь, прикуривали от одной зажигалки.

– Я пересяду, кресло освободилось, – напряженно произнесла Саша, высвобождаясь из больших и надежных Збышевых рук. Он потянул ее назад.

– Я сам уйду, если хочешь.

Обиженно порозовев, поднялся, пружинисто отошел к распахнутому окну и, подтянувшись, сел на подоконник – сцепив руки, улыбаясь.

«Подумаешь»

Саша тоже покраснела и уставилась в пол.

Дверь открылась, и из прихожки появились длинная Вера с дымящимся кофейником в руках и Еврей с розовым фонарем. Яркий верхний свет потух. Еврей скинул кроссовки-лапти, прошелся босиком по темному глянцу диванчика и пристроил фонарь в углу.

Загорелся мягкий матовый свет – ночной, бросающий на лица интересные тени. Саша подняла глаза и посмотрела на Збыша в окне. Он сидел на фоне чернильницы неба – крепкий, белоголовый, со стрижкой-кисточкой – и улыбался ей своим красногубым ртом.

– Ради Бога, не сиди так в окне, – разливая кофе по стаканам, громко сказала Вера, тут же переводя взгляд на Сашу, дружески улыбаясь. – У нас тут совсем недавно один классный парень таким вот образом упал с двенадцатого этажа.

– Кто упал? – поинтересовался Збыш, уже пристраиваясь на полу у Сашиных ног, головой касаясь ее колен.

В расставленных на столике стаканах дымился черный кофе. На какое-то мгновенье смолкла музыка. В тишине на лицах лежали темно-розовые тени от фонарика.