– Я на всё согласен, пусть только её не трогают, только этого хочу, – словно уговаривая меня, продолжал Андрей.
Он был богат на сигареты без фильтра. Такие я не видел давно, и на тот момент для меня было открытием, что их ещё курят.
– Вкуснятина, – глубоко затянувшись, на выдохе хрипло проговорил я.
Андрей явно был доволен, что угодил своему сокамернику и продолжил свою историю жизни.
– Я вертолётчик и после училища радостно служил, женился. Дочка есть, одна, не успели мы больше. Время трудное было, денег нет, жильё съёмное. Как-то я просмотрел это, моя жена «снюхалась» с прапорщиком одним из нашей части и ушла к нему. Он был шустрее меня, поставил столик у дороги и торговал всякой ерундой. Я мечтал только летать, понимаю, что ей было лучше с ним, сытнее. Любил её, ну и, конечно, запил. Позднее потерял службу, работал где попало, бедовая жизнь была, пустая. Вот теперь и в тюрьму сяду. Дочку жалко, кто ей будет помогать. Жена бывшая умерла. Женщины были у меня, но всё не то, не по сердцу. Один я помощник для ребёнка, – утвердительно закончил сокамерник, и сразу осунулся, потух.
Я слушал, давая ему возможность проговорить, выговорить всё, что сейчас шло у него изнутри.
– Следователь молодая, добрая, со мной на Вы, мне так стыдно перед ней. Она мне: что же вы пьёте, вот и преступление совершили, можете сесть года на три. Мне на три нельзя, много здоровья нет, пью половину жизни.
Я ей: «Дочка не губи, помоги». Не знаю, как быть, может и поможет. Не знаю. Не брал чужого никогда, боялся этого, бес попутал, допился уже до кражи. Как же стыдно, какой позор.
– Давай помолимся, хочешь со мной, хочешь сам, своими словами, – предложил я ему.
– Я не умею, слов даже не знаю, жил как бурьян, без пользы, – стыдливо ответил он мне.
Я взял молитвослов с ликом Христа, поставил его на стол и начал молиться своими словами. За семью, Андрея, себя, моля Бога дать нам сил, ибо мы слабы.
Дверь открылась, и Андрея вывели.
Может ли старость заставить стареть душу, слабое тело не давать душе сил, некрасивое лицо делать душу непривлекательной? Может, если свою душу мы оставили на потом. Будет ли время для неё, встреча с ней, найдутся ли силы для этого? Как глубоко задумался Андрей, с каким покаянием он говорит простые и понятные слова. Почему он раньше не пытался обнаружить это в себе, сделав опорой в жизни? Что ему сейчас сказать, когда нужное в нём открылось само.
Очень скоро он вернулся со светящимися от радости глазами.
– Заявление забрали, телефон нашли у меня дома и вернули. Сказали, меня сейчас отпустят, молодец девочка, не обманула, помогла! Для вразумления вам такое, – сказала она мне, смотрит на меня довольная, – наполненный счастьем говорил Андрей.
– Три года тюрьмы, выйду, мне было бы пятьдесят.
– Пятьдесят! – почти выкрикнул я.
И тут я сам пришёл в ужас: вид этого человек был глубоко под семьдесят, и я видел в нём совсем старика. Он моложе меня, как же он так себя запустил пьянками? Но я промолчал. У него сегодня был праздник и, возможно, он его не будет отмечать с алкоголем. Хоть в этом польза нескольких часов заключения.
Андрей спешно стал собирать свои пожитки, пристально глядя на свою пачку сигарет на столе. По нему было видно, что он в глубоком сомнении как поступить: забрать или оставить сигареты мне. Я делал вид, что этого не вижу.
– Спасибо, за компанию. Всё как-то ужасно было для меня в самом начале. Сейчас я как будто преобразился, зажил, что ли, – уже со счастливым взглядом говорил Андрей.
– Надо бросать пить, надоело жить только этим, буду искать новый интерес в жизни. Пойду в церковь, поставлю свечку, – продолжал он.
Я молчал, улыбаясь от его неуклюжих действий и суеты. Взгляд от своих сигарет он не отводил, но и не брал их. Я решил сейчас не курить, ждал.
– У меня два куска мыла с собой. Давай я один отдам тебе? Может, что надо от меня, скажи? – говорил Андрей.
– Мыло у меня есть, оставь себе. Прошу тебя зайти в храм и заказать для меня Сорокоуст, да и себе тоже. Ты сегодня должен стать новым человеком, – обратился я к нему.
Я понимал, что он не запомнит, что надо сделать в храме. Знал только одно: ему надо дать шанс пойти в храм и выполнить мою просьбу. Там он сможет вспомнить и о себе. Андрей был ответственный человек, это было видно. Даст Бог, и у него произойдёт встреча с Богом, батюшкой, другими верующими людьми. Только бы он не потушил свои ещё слабые намерения праздностью выхода на свободу, утопив опять всё в алкоголе.
– Я не знаю, что там делать, в церкви, был лет тридцать назад, ещё с женой. Там так всё сложно для меня, – начал мяться мой сокамерник.
– Иди, поставь свечку за меня, себя и следователя. Бога благодари, как сможешь, более мне от тебя ничего не надо. Жизнь нас ещё сведёт, вспомнишь мои слова. Только иди в храм, сразу, – закончил я.
Андрей ушёл, забрав свои сигареты, стыдливо пряча глаза. Я же понимал, они для него имели свою «ценность» и были ему нужны. Мне же сейчас это было неважно, я остался совсем один, без сигарет и мог не курить.
Почему человек не может совладать с собой, со своими пороками и страстями? Вот и скорби, которые мы несём за свои грехи, не желая трудиться над собой. Как же здесь видны изъяны человеческой души. Как научиться не осуждать и помогать брату своему? Смотрю на бревно в своём глазу… И только пытаясь с ним повозиться, понимаю, как трудна борьба и глубина причины греха, какую жалость и терпение я должен проявлять к брату, живущему в грехе. Любовь и сочувствие – вот на что я должен опираться. Эти чувства и уже имеющийся опыт дадут возможность вытащить и сучок из глаза брата. Осуждение отпадёт само, если будет любовь и сочувствие.
Время или ситуация всегда вернёт к реальности, что Господь разными путями, в понимании человека несправедливыми, пытается пробудить нашу совесть и душу. Не раскрытая душа живёт в границах человеческой ограниченности и ложных представлений. Вот и получаем мы испытания, чтобы оживилось наше спящее сознание.
Слава Богу за всё!
Вижу надвигающуюся беду в своем сердце
На третьи сутки, в воскресенье, меня вывезли в суд. Солнечный день, неспешные работники полиции, автозак, окно, в которое видна свобода, ещё вчера принадлежавшая мне. На закрытой территории возле здания суда я ожидал в машине. Места в «Бобике» было мало, хотелось курить.
– Это ваши? – приоткрыв мне дверь, спросил конвойный.
За забором стояли моя жена и дочь. Пристально разглядывая меня, с надетыми масками мнимого спокойствия. Это было не так, я видел глаза, наполненные растерянностью и тоской. Долгие годы совместной жизни дали мне возможность знать свою жену, её взгляд.
– Мои! – с радостью в голосе проговорил я.
– Болит спина, ноги затекли, дайте постоять у машины.
– Нельзя, только в машине, в зал вас поведём отсюда, в камеру спускать не будем.
Проговорив это, он тут же открыл дверцу и помог мне выйти из машины.
– Присядьте на ступеньку, только здесь, молча. Курить дать? – спросил полицейский.
Я курил, рассматривая близких, стоявших за забором. Улыбаясь им, показывая всем видом свою безмятежность и уверенность. Жена мне махала рукой, показывая, чтобы я бросил сигарету. Я ей обещал бросить курить, при ней не курил совсем, всеми силами удерживая себя от этой привычки. Сейчас меня это не пугало и не отвлекало. Я понимал, что это сейчас не главное для нас.
Надев на меня наручники, повели в зал. Около него, в коридоре, меня ожидали родные мне люди – моя семья. Сын гулял с тещей неподалёку в сквере, я видел его, ожидая у машины. Защитник был уже в зале, прокурор читал документы, следователь сидел рядом с прокурором за столом, семью в зал не пустили.
– Постановление на арест мне так и не дали, я даже не знаю, что вам вменяют официально, – поздоровавшись со мной, сказала Неля Матвеевна.
Я приветливо улыбался, не зная, что ей говорить. Всё для меня было ново и необычно.
– Встать, суд идёт! – громко проговорила девушка спешно входящая в зал.
Судья, молодой мужчина, очень бегло бросил на меня взгляд и открыл судебное заседание.
– В производстве первого следственного отдела управления по расследованию особо важных дел Главного следственного управления Следственного комитета Российской Федерации находится уголовное дело, возбуждённое в отношении Лыковой Нины Игнатьевны по признакам преступления ч. 4 ст.291.1 УК РФ, Кузнецова Григория Васильевича по признакам преступления, предусмотренной с ч. 3 ст. 30, ч. 4 ст. 291.1 УК РФ, Мерцалова Виктора Валерьевича по признакам преступления, предусмотренного ч.3 ст.30, ч. 4 ст. 159 УК РФ, а так же по факту совершения преступления ч. 5 ст. 291.1 УК РФ. Как следует из представленных материалов, Мерцалов В.В. подозревается в том, что в один из августовских дней 2018 года, реализуя свой преступный умысел, предложил Кузнецову Г.В. передать через него и цепь иных посредников взятку должностным лицам администрации в виде денег в сумме 600 000 рублей за совершение в пользу Трофимовой О.А. действий, входящих в их служебные полномочия по передаче земельного участка, – без пауз, бегло читал судья.
Я был в ужасе, совсем не понимая, что за статьи и фразы: преступный умысел, взятка, передать.
– Бред какой-то! – не веря в происходящее, говорил себе я.
Судья дал слово следователю.
– 5 апреля 2019 года Мерцалов В.В. задержан по подозрению в совершении данного преступления.
– 7 апреля 2019 года следователь обратился в суд с ходатайством об избрании в отношении Мерцалова В.В. меры пресечения в виде заключения под стражу, мотивируя это тем, что последний, является лицом, наделенным особым правовым статусом, совершил преступление коррупционной направленности, имеющей высокую степень общественной опасности, поскольку оно посягает на основы государственной власти, нарушает нормальную управленческую деятельность государственных учреждений, подрывает их авторитет, деформируя правосознание граждан, создавая у них представление о возможности удовлетворения личных и коллективных интересов путём подкупа должностных лиц. Находясь на свободе, по мнению следствия, Мерцалов В.В. может скрыться от следствия и суда, угрожать свидетелям и иным участникам уголовного судопроизводства, уничтожать доказательства или иным путём воспрепятствовать уголовному делу.
Прокурор поддержал доводы, изложенные в постановлении частично, и указал, что, по его мнению, надлежащее процессуальное поведение подозреваемого может быть обеспечено мерой пресечения в виде домашнего ареста.
Защитник в судебном заседании просила избрать в отношении меня меру пресечения – подписку о невыезде и надлежащем поведении, мотивируя, что оснований для заключения под стражу не имеется. Кроме того, она заявила ходатайство о продлении срока задержания для предоставления дополнительных материалов, характеризующих личность, так как прошло только двое суток, и это период выходных дней.
Судья вышел для принятия решения. Следователь вышел следом за судьёй. Прокурор был занят своим телефоном.
– Вас отправят под домашний арест, у меня не было времени собрать справки о семье, работе, болезни ребёнка. Они спешат, делают всё в выходной день. Это против нормы, возможно, и отложат на сутки, мы тогда успеем всё собрать. Прокурор лоялен, это хорошо. На вас ничего нет, точно, – повернувшись ко мне, сказала мой защитник.
Вернулся следователь с явно довольным видом. Судья зашёл в зал, все встали.
– Его не было пару минут, значит, постановление написано заранее, – сказала мне защитник.
– Суд постановил: «Избирая суровую меру пресечения, суд установил, что подозреваемый подозревается в совершении тяжкого преступления коррупционной направленности, посягающие на основы государства и наказание в виде лишения свободы до десяти лет. Медицинских документов, характеризующих материалов, справок суду защитой не представлено. В удовлетворении ходатайства защитника о продлении срока задержания – отказать. В удовлетворении ходатайства подозреваемого и защитника о мере пресечения: подписка о невыезде и надлежащем поведении – отказать. Ходатайство следователя об избрании меры пресечения в виде заключения под стражу подозреваемого – удовлетворить. Избрать в отношении подозреваемого Мерцалова Виктора Валерьевича меру пресечения под стражу сроком на два месяца», – закончив ещё несколькими фразами, судья спешно вышел.
Следом вышел прокурор, сказав следователю, что он будет писать протест. Следователь улыбался и чувствовал свою победу и превосходство в этой ситуации.
– Андрей Геннадьевич, вы же мне говорили, что у нас будет время для подготовки к суду, сегодня выходной, зачем же так, – спешно говорила мой защитник выходящему из-за стола следователю.
Он, не обращая на неё внимания, не отводил взгляда от меня, шёл к выходу. Это была его победа, он всем видом показывал своё превосходство над ситуацией. Мелкая пакость от него загоняла меня на долгое время под арест. Чувство справедливости и правды стали у меня угасать мгновенно.
– Я завтра буду у вас, будем писать апелляцию, так дело не пойдёт. Мы показания не даём, у вас есть Конституционное право по пятьдесят первой статье не свидетельствовать против себя и своих близких, без меня на допросы и разговоры со следователем не соглашаться, – сказала мне Неля и её попросили тут же отойти от клетки, надевая на меня наручники.
Я уезжал, опять увидев своих родных у выезда из суда. Моя жена пытливым взглядом выискивала меня в окне машины, на её лице были слёзы. Я знал, что принёс ей новую боль и страх. Зять стоял рядом, дочь обнимала свою маму. Только меня уже не было рядом. Они казались мне оставленными и одинокими, я понимал их растерянность после сегодняшнего решения суда. Они ждали меня, веря в справедливость и мою невиновность. На душе было тягостно и противно.
– За что, что происходит?! – только это сейчас крутилось в моей голове.
Сегодня был праздник Благовещения Пресвятой Богородицы, который я планировал встретить радостно, в монастыре. Господь уготовил другой путь и встречу с иным настроением и мыслями.
Тюрьма не исправляет человека как исправительное учреждение, она его пытается подавить как личность. Заставляет страдать через лишения привычного образа жизни, нормальных бытовых условий, уважительным отношением со стороны режима. Твоя вина ещё не доказана, но ты уже изгой общества с клеймом преступника. Ты должен страдать, быть униженным! Этот отпечаток липкой грязи ложится и на твоих близких людей, пачкая чистых, ни в чём не виноватых, подставляя под незаслуженные обвинения, осуждения и домыслы.
Вижу надвигающуюся беду в своем сердце. Не скрытая злость на Бога, в словах: «Где Он, его милость и любовь ко мне». Так бывает в обиде: начиная роптать, проверяешь остатки веры у себя. Вот она, пропасть твоего маловерия. Ещё вчера ты верил, ждал помощи и утешения, сегодня ты можешь потерять веру и себя в ней. Как долго ты шёл по этому пути распада, в какой момент появилась претензия к Нему?
– Ну, где же Ты, мой Бог? Мне плохо!
Я почти был счастлив, от этих малых удобств
Ночь после суда была без сна, мысли не давали покоя. Болела спина, неудобная для меня поездка откликнулась ноющей болью в моей не самой здоровой спине. В камере холод, доски жгут мои кости своей жесткостью, я третьи сутки не раздеваюсь, сплю одетый, тело просит чистоты. Один, жду сокамерника, тяготит одиночество и раздирают душу тягостные мысли. Сигарет нет. Всё плохо. Разбудило меня лязганье открывающейся двери. Это проверка.
– Встать! – с ходу начал орать краснолицый прапорщик, который в первый день меня принимал в ИВС.
– Почему не встаёте и отказались от еды? – офицер говорил со мной, не заходя в камеру.
Только сейчас я понял, что мою спину заклинило, и острая боль не даёт мне возможности встать с нар.
– У меня болит спина, встать не могу, – проговорил я, понимая, что доверия к моим словам у них не будет.
– Слышишь ты, кусок дерьма, вставай, пока тебя я за ноги не стащил на пол, – заорал прапорщик.
– Ты, мне завязывай играться, тебя жизни научат быстро, это тебе не дома, – не прекращал краснолицый.
– Пусть лежит, досмотри его так, – сказал офицер и ушёл.
Прапорщик рылся в моих вещах, постели, бурча как старая бабка, немного поубавив свой тон в мою сторону.
Я проспал завтрак, не услышал, может его не принесли?
Что делать со спиной, с этой болью в таких условиях я не знал. Дома, три дня минимум, уколы и мази. Чуть позже упражнения на профилакторе, который я приобрел много лет назад. Он меня спасал всегда. Но здесь? Две межпозвоночные грыжи и протрузия поясничного отдела позвоночника дали о себе знать в самый неподходящий момент. Я пытался встать, так как утренняя нужда толкала меня к этому.
Не получилось, больно, надо пытаться встать и расходиться, рассуждал я, пытаясь делать скручивающие упражнения на кровати.
Дверь снова открылась и мне сказали идти в кабинет.
– Кто там пришёл? – спросил я.
– Следователь ждёт, – ответил постовой.
Я понимал, что отлежаться мне не дадут, прилагая усилия в борьбе с болью, попытался встать.
– Помогите подняться, – просил я.
– Нельзя, сами, – ответил постовой.
Сбросив ноги на пол, пытаясь не показывать свою беспомощность, я начал подниматься. Всё что я делал, вызывало боль, ноги не слушались.
Как стыдно, мне надо было проявлять только силу и уверенность, а я так сдал, – думал я.
Опершись двумя руками на бёдра и получив, таким образом упор, давая минимальную нагрузку на спину, не сумев разогнуться, волоча и шаркая ногами, в полу скрюченном состоянии, я двинулся к крану, пытаясь умыть лицо. Не получилось, руки не смог оторвать от тела.
– Долго ждать, Мерцалов? – с новой яростью заголосил краснолицый.
– Руки за спину, я буду надевать наручники, – шумел без остановки он.
– Нет, только впереди, я не смогу так дойти до кабинета, – запротестовал я.
– Руки за спину! Применить силу, ломать тебя? – начал орать прапорщик.
Я понял, что надо подчиняться. Приложив все усилия, в полуприседе, отдал ему руки за спину. Наручники надеты. Выходя в коридор, делая маленькие неспешные шаги, я продвигался медленно и не спеша. Пытаясь собраться мыслями для разговора, моля Бога дать мне силы и терпение.
– Иди быстрее, – сказал мне прапорщик, толкнув не сильно в спину.
Этого было достаточно, чтобы острая боль прострелила мне спину, и ноги, словно подкошенные, перестали слушаться меня. Я понимал, что удержать себя более не могу и падаю. Руки за спиной не оставляли мне надежды удачного падения и не желая прямого удара лицом в пол, я всеми усилиями пытался, смягчит падения, цепляясь плечом за стену. Я рухнул, как мешок, громко вскрикнув от удара, у меня потемнело в глазах. Всеми силами пытался встать, как перевернутая черепаха, с застёгнутыми руками за спиной, крутился, издавая тихие стоны.
– Сука, вставай быстрее, помоги ему, – шептал прапорщик.
– Ты что сделал, посмотри на него, – сказал второй.
