Шагаем и мы – девчата,
Похожие на парней.
Нет, это горят не хаты —
То юность моя в огне…
Идут по войне девчата,
Похожие на парней.
– Радист, связь со штабом! – негромко, но строго обратилась командир батальона к подчинённой.
Услышав первые выстрелы, девушки мгновенно залегли. Нина, командир батальона, девушка лет девятнадцати, пристально вглядывалась в даль, вперёд, в утреннюю полумглу. Взяв бинокль, она пыталась разглядеть точки, с которых в их сторону уже вёлся прерывистый пулемётный огонь, и через мгновение снова так же строго, но уже громче добавила:
– Срочно! Аня, срочно давай!
Пять часов утра. Ещё темно. А в три часа ночи батальон девушек-ополченцев из расположения рыбной фактории Тюва-Губа, что севернее Мурманска, был поднят по тревожному звонку из Центра и направлен в узкое длинное каменистое ущелье, что на шесть километров севернее Тювы.
По разведданным, в этот район был заброшен с моря десант противника для осуществления диверсий на размещённых возле фактории складах с боеприпасами и продовольствием для Северного флота.
Ополченцы уже залегли – кто просто в снег, кто за камень. Хотя в этом узком каменистом ущелье даже в темноте на белоснежном снегу любое тёмное пятно было легко заметно, тем более целый батальон.
Радистка Аня ещё до команды младшего лейтенанта Нины встала на колено и быстрым движением сняла с плеч рацию, потому что почувствовала, как в неё что-то ударило.
– Нин-ка, – протяжно отозвалась Аня и полушёпотом, но уже с дрожью в голосе добавила: – Ниночка, в рацию попали.
Над головами снова засвистели пули, и девчонки мгновенно уронили лица в холодный снег.
– Аня, связь давай! – медленно повернула Нина голову в сторону радистки и опустила бинокль. Лицо командира стало напряжённым, и она, почти не размыкая зубов, с паузой после каждого слова, добавила:
– Связь! Связь! Милая моя! – Глаза её при этом выражали и злость, и досаду одновременно. – Анечка! – Пауза. – Родная! Сделай! Связь!
Аня не отрывала взгляда от Нины, не двигалась и не перебивала, а внимательно слушала каждое её слово и следила за движением каждой морщинки на её лице.
Веселушка, юмористка и заводила Нинка, с которой они только вчера учились в одной школе и участвовали во всех школьных мероприятиях, вмиг изменилась и стала… Нет! Не просто серьёзной – она вдруг стала очень взрослой. Очень строгой!
– Похоже, их гораздо больше! – глядела из-за обледенелого камня вдаль в бинокль Нина и сквозь зубы добавила со злостью: – Нет! Их не двадцать! – Она делала ударение на каждом слове: – Их! Просто! Как чертей в гнилом болоте!
Батальон ополченцев продолжал неподвижно лежать среди редких камней на затвердевшем от постоянных холодных северных ветров снегу. Одни пытались всматриваться в даль, другие ждали приказа командира, при этом поворачивались в её сторону и практически не отводили от неё взгляда. Что тут скажешь: без опыта – и сразу в бой, да в восемнадцать лет, когда жизнь только начинается…
Редкий пулемётный огонь с противоположной стороны по позициям девушек периодически продолжался.
– Прощупывают. Выясняют, сколько нас здесь. Постреливают, ждут ответный, – глядя в бинокль, тихо говорила Нина, как бы самой себе.
Какими бы подругами или соперницами девчонки ни были до этого промозглого февральского утра, какая бы жизнь и отношения их ни связывали до этого дня, но сейчас они в одночасье почувствовали, что на войне должна быть дисциплина. Никто из них не паниковал. Никто не окрикивал командира и не просил что-то объяснить. Все молчали, лежали на снегу, на открытом холодном зимнем ветру, смотрели вперёд, в утреннюю полутьму, и ждали. Ждали команды.
Как же быстро война умеет заставить человека повзрослеть!
Запись в дневнике:
Здесь тоже фронт
– Выгружайсь! – скомандовала и тут же спрыгнула на берег небольшой рыбной фактории среднего роста щупленькая девушка в тёмной фуфайке и добавила: – Передай по цепи!
Команда «выгружайсь» повторилась ещё несколько раз у каждого из взводов, которые находились на палубе большого грузового катера.
По трапу по очереди начали сходить почти похожие друг на друга, такие же как и давшая команду девушка, солдаты.
– Становись! – последовала вторая команда.
Солдаты быстро выстроились в шеренги.
– А говорили, что на фронт едем, – послышался чей-то недовольный голос из середины строя.
По шеренгам пошёл неодобрительный гул.
– И с кем тут воевать? – раздался обиженный голос с другого края шеренги.
За спинами ополченцев темнело несколько бараков, вокруг которых теснилось несколько небольших частных домов. Перед ними была небольшая бухта, у причала которой стояло несколько маленьких гражданских катеров. В окнах нескольких домов был виден тусклый мерцающий свет зажжённых свечей. Из печных труб в небо медленно уходил сероватый дымок. Фонари не горели – светомаскировка. Было непривычно тихо и безветренно.
– Отставить разговоры в строю!
Громкий голос командира заставил всех замолчать.
Стало совсем тихо. Так тихо, что стал слышен лёгкий шелест наползающих на камешки у берега волн Кольского залива.
Красивые, совсем ещё юные глаза вчерашних школьниц смотрели в одну сторону – на своего командира, который и сам-то ещё внешне мало чем отличался от них самих.
У всех этих бойцов, у каждой из них уже кто-то погиб на фронте, кто-то под бомбёжками, поэтому и рвались они на фронт, рвались в бой, чтобы отомстить. Уже была осень 1941 – го…
Командир молча окинула взглядом строй. В устремлённых на неё взглядах легко читались и обида, и досада, и грусть, и усталость после длительного переезда.
Ополченцы прибыли в Мурманск на поезде, в товарных вагонах-теплушках, которые много суток тащились на Крайний Север из глубокого тыла, где все эти девчонки прошли ускоренный курс бойца.
– Здесь наш фронт! Сейчас распределимся по казармам и выясним обстановку, – отчеканила каждое слово младший лейтенант и громко добавила: – Взять вещмешки! Распределиться по казармам повзводно! Командиры взводов, через полчаса приём пищи. Столовая – крайняя казарма справа. Разойдись!
Солдаты с криками и визгом бросились в сторону казарм. Каждой хотелось занять койку поудобнее.
– Катька, я с тобой! Займи мне!
– Светка, мне займи!
– Маринка!..
Со всех сторон ещё несколько мгновений раздавались выкрики новых бойцов и, уплывая за входные двери бараков, становились глухими и неразборчивыми.
Нина медленно повернулась в сторону моря. Ей не хотелось уходить от берега. Она закрыла глаза и втянула полной грудью свежий солоноватый морской воздух. На лице появилась лёгкая улыбка. В её воображении перед глазами почему-то всплыл их класс, школьная доска с нарисованными на ней смешными мордашками. У доски с широченной улыбкой на лице и разведёнными в стороны руками стояла Валентина Яковлевна, их классная руководительница, учитель русского языка и литературы, которая весело объявила:
– Ребята! Ур-ра! Ка! Ни! Ку! Лы!
Все тут же громко захлопали в ладоши и дружно закричали в ответ:
– Ур-р-ра-а-а!!!
И это «Ура!» загремело из всех окон школы. Поднялось над расцветающими повсюду вокруг школы и по улицам кустами сирени, над уже пустившими зелёные листочки берёзами и улетело в чистое голубое небо, к яркому солнышку, и его разве что глухой мог не услышать.
Нина теперь уже плавно парила в своём воображении над всем этим великолепием, радовалась весеннему теплу, красоте природы, голубой речке, петляющей между оврагами и перелесками, и птицам, которые весело щебетали повсюду. «Ур-ра!» стало постепенно затихать и улетать куда-то вдаль, откуда навстречу девушке наползло что-то серое, туманное и холодное. На пару секунд она вдруг увидела себя со стороны, в каком-то незнакомом заснеженном каменистом месте, одетой в телогрейку, шапку-ушанку с красной звездой, с автоматом в руках наперевес и бегущей среди бойцов с тем же криком «Ура!» куда-то вперёд. От этого видения девушка вздрогнула, но глаз своих не открыла, и воображение вновь вернуло её в учебный класс школы, где их молодая учительница поздравляла всех с успешным окончанием десятого класса, желала всем хорошенько отдохнуть, набраться сил, загореть и побольше уничтожить фруктов и овощей перед поступлением в вузы.
– Почему распустили строй?
Неожиданный громкий и строгий окрик практически в самое правое ухо заставил Нину вздрогнуть и вернул её из мира прошлого в мир настоящего.
– Почему не доложили о прибытии? – последовал за первым не менее строго второй вопрос.
Отменная реакция и солдатская выправка почти автоматически по-военному развернули Нину в сторону подошедшего офицера. Она успела разглядеть на отворотах ворота петлицы лейтенанта, на груди знак «Гвардия», приложила правую руку к шапке, отдала честь и мгновенно отчеканила:
– Батальон ополченцев в составе ста восьмидесяти человек прибыл в ваше распоряжение, товарищ лейтенант! Больных нет, раненых нет. Батальон готовится к приёму пищи!
Лейтенант внимательным и серьёзным взглядом осмотрел девушку с ног до головы и строго, даже грубо добавил:
– Не нужно было распускать строй!
– Так где вас тут искать, товарищ лейтенант? – уже опустила руку и с доброй улыбкой парировала Нина. – Да и поздно ведь уже.
– Поздно будет тогда, когда в голову пуля влетит! Больше поздно не бывает, – выдал пулемётной очередью новый командир и строго посмотрел девушке в глаза.
Лейтенант был невысокого роста. Не выше Нины. По нему было трудно сказать, сколько ему лет. Лицо его было каким-то измождённым, усталым, взгляд – тусклым, глаза – впалыми, смотрели они исподлобья, но очень пристально и как-то изучающе внимательно.
Одет он был опрятно. Подтянут. Строен. Застёгнут на все пуговицы – по Уставу. Только когда командиры двинулись в сторону столовой, странная, раскачивающаяся походка испортила Нине всё впечатление об этом молодом человеке. Однако воспитание не позволило ей спросить, почему он шёл как-то странновато, как моряк по палубе во время качки.
Батальон дружно гремел ложками в тарелках с кашей. После долгих переездов все были очень голодны и соскучились по горячей еде. Никто не разговаривал – настолько всем хотелось поесть горячей нормальной пищи.
– Наворачивайте! Наворачивайте, мои хорошие! – раздавался весёлый голос поварихи из окна раздачи. – До утра ничего вам больше не дам! Хи-хи-хи!
Повариха – полноватая женщина лет сорока, с добрыми чертами лица, в белом халате и белом колпаке – сама шутила и сама же посмеивалась над своими незамысловатыми шутками. Было понятно, что она очень рада вновь прибывшим бойцам, так она им всем по очереди приветливо улыбалась и одновременно внимательно разглядывала. – Здесь у нас тихо, – протяжно выговаривала она каждое слово. – Здесь нам с вами будет спокойно, – как бы заранее пыталась успокоить, оглядывала девчат и, подперев лицо руками, продолжала она свою лекцию. – Это на той стороне Губы бойня идёт каждый божий день. А сюда они не сунутся. Здесь у нас кругом камни да скалы, протоки да озёра с болотами. У берега-то даже и причалить негде, – разводила повариха руки в стороны, как будто сама впервые об этом слышит и сама же удивляется этому невероятному факту.
Девушки молчали и спокойно слушали рассказ повара, изредка поворачивали головы в её сторону. Нина переводила взгляд с лейтенанта на повариху и обратно, как бы ожидала подтверждения: правду ли говорит эта женщина, но лейтенант стоял у окна, опирался на него спиной, сложив на груди руки, и думал, видимо, о чём-то своём.
Девчонки уже обхватили горячие кружки с чаем двумя руками и жадно, глоток за глотком пили желтоватый кипяток вприкуску с кусочками сахара. От усталости и горячей пищи у некоторых начали сами собой закрываться глаза – настолько девушки устали от долгих переездов.
Запись в дневнике:
Макарыч
В расположение батальона ополченцев было запрещено заходить. Единственным, кому не запрещал лейтенант приходить к девочкам, был дед Макарыч. Он жил в доме неподалёку. Трудно было сказать, сколько ему лет. Может, шестьдесят, а может, и больше. Но жизнь на природе, которая заставляет много двигаться, работа во дворе и по дому делают здоровье крепче.
Дед он был боевой. На все руки мастер. И столяр, и плотник, и печник, и рыбак, и охотник. Ветеран Первой мировой войны. Орденоносец. Участник Гражданской войны. Неоднократно раненный, но выживший – видимо, потому, что нужнее был в этой жизни, чем в той, другой. Его двое сыновей в первые же дни войны ушли на фронт, и они со своей женой Матвеевной остались одни.
Во время одного из авианалётов погибла Матвеевна. Они с Макарычем на пристани были, помогали выгружать улов с баркаса, а тут бомба. Ухнула прямо рядом с ними. Макарыча взрывной волной выкинуло с баркаса в воду, а Матвеевну всю осколками в спину и изрешетило. Она упала как подкошенный колосок. Даже не вскрикнула.
Макарыч долго потом сидел на берегу и не выпускал её из объятий. Не давал никому её у него забрать, чтобы похоронить. Гладил её волосы, лицо. Обнимал, разговаривал с ней как с живой. Тихо плакал.
А им ещё буквально за несколько дней до этого и первая похоронка пришла на старшего сына.
Беда одна не ходит. Так и остался Макарыч жить один. На фронт его не взяли – старый. Оставили работать при фактории. Он каждый день после работы потом ходил на могилку к своей Матвеевне и подолгу там молча сидел.
Запись в дневнике:
Саша. Декабрь 1941 – го
– Почта! – громким и радостным голосом сказала медсестра, вошла в палату и продолжила, хитро улыбаясь: – А ну, посмотрим, кому сегодня танцевать!
После этих слов она схватила ближайший к ней стул, поставила его посреди палаты, встала на него и приготовилась объявлять.
Раненые, кто пока не мог самостоятельно встать с кровати, приподняли головы от подушек или приподнялись на локтях. Кто уже мог ходить, тут же встали и медленно пошли, придерживая свои перебинтованные руки, медленно переставляя загипсованные ноги и шаркая больничными тапками по деревянному полу, навстречу сестричке. На хмурых лицах проступили улыбки. Забылась боль постоянно ноющих ран. Теперь целую неделю разговоры будут о тех новостях, которые раненые узнают из прибывших писем.
– Михайлов! – выкрикнула очередную фамилию медсестра.
– Я, – поднял правую руку, отозвался молодой человек с почти полностью забинтованной головой с кровати в углу палаты у окна.
Парень встал. Было видно, что он улыбается, так как бинты не скрывали только его бледные, но ровные и красивые губы. Он вытянул руки вперёд и, как бы трогая пространство вокруг себя, стал делать медленные шаги в сторону голоса, который только что принёс ему радостную весть.
– Сань, я тебе помогу, – подошёл к нему сосед, и они уже смелее двинулись навстречу послеобеденной радости.
– Ладно, тебе танцевать не нужно, а то ещё голова закружится – упадёшь. Тогда мне попадёт за тебя. Держи. – Сестричка вручила парню бумажный треугольник.
– Спасибо, Сонечка, – поблагодарил её молодой человек, развернулся, снова вытянул руки вперёд и медленно пошёл в сторону своей кровати. – Оторбаев!
– Я!
– Танцуй!
Парень не скрывал радости, вынул костыль из-под мышки, взял его двумя руками и изобразил, как будто воткнул его посреди палаты, закружился вокруг него, прихрамывая и переступая одной ногой при каждом шаге, а свободной рукой размахивал, как будто в ней у него был сигнальный флажок.
– Держи, солдат!
Медсестра выкрикнула ещё несколько фамилий. Приятная танцевальная процедура повторилась столько же раз.
К молодому человеку с перебинтованной головой на кровать подсел его сосед и предложил:
– Сань, давай прочитаю.
Саша крутил в руках долгожданный треугольник и улыбался. Наконец он решил доверить свою драгоценность соседу и попросил:
– Вань, прочитай, но только «От кого», хорошо?
– Хорошо. – Сосед взял письмо, перевернул, так как оно было адресом вниз, прочитал: – «Полевая почта, Александрова А.».
– Я знал! Я знал! – радостно закричал Саша. – Я знал, что она жива! Алёшка моя! – Он протянул руки к соседу и сказал: – Пожалуйста, не открывай. Не нужно читать. У меня теперь будет стимул бороться за зрение, понимаешь? Я знал… Солнышко моё! Умничка! Жива! Жива!
Ваня молча кивнул, пожал плечами и вернул письмо Саше. Тот тут же спрятал его за пазуху во внутренний левый карман, прижал обеими руками к сердцу и застыл с улыбкой на губах.
