Араик увидел в дверях человека, будто сошедшего с картины в доме дяди. Широкие рукава его одежд развевались, коса расплелась, и длинные усы шевелились на ветру, как те самые змеи, что только что проползли в укрытие. За его спиной, как тень, мелькнула маленькая фигурка. Старик-китаец крепко держал за руку девочку.
Первый подземный толчок ударил прямо у них под ногами. Оба упали, создав преграду в дверях. Еще немного, и десятки ног затопчут несчастных. Кто-то помог им подняться и грубо оттолкнул от двери. Люди выбегали наружу. В сумятице старик выпустил руку девочки. Та бегом пустилась в сторону ущелья, туда, где минуту назад мелкая живность искала спасения. Она бежала так, будто сама была зверюшкой и знала, где природа припасла укромное место.
Земля качнулась. Новый толчок расколол плато пополам ровно в том месте, где люди наслаждались едой и отдыхом. Тюки и баулы с товарами рассыпались и покатились по земле. Араик вместе с ними. Он в страхе прикрывал голову руками, боясь удара. Какофония криков людей и рева животных громыхала в ушах. Мальчик метнулся за юной китаянкой.
Уже у самого обрыва он ухватил ее за талию, она в ужасе вскрикнула, и они покатились вниз по склону ущелья на самое его дно.
Наступила ночь. Растревоженный великан прекратил ворочаться в подземной постели. Земля перестала вздыматься, а небо как ни в чем не бывало расстелило свой шелковый шатер, украшенный серебряной россыпью звезд.
– Кончай трястись как мокрый заяц, – строго сказал Араик. Он вдруг почувствовал себя взрослым мужчиной, протянул к девочке руку и погладил ее по щеке. – Не бойся. Сейчас выберемся отсюда, и все будет хорошо. Найдем что-нибудь съестное. Я умею костер разводить. Согреемся.
Говорил он все это не столько ей, сколько себе. Слова успокаивали сердце, но оно все равно сжималось и стучало так, словно хотело вырваться из груди. Было страшно подниматься: вдруг великан снова проснется. Страшно даже подумать о том, что там случилось наверху. Страшнее всего была тишина ночи.
Когда они, помогая друг другу – то тянули, то подталкивали, выбрались на плато, картина бедствия оказалась страшнее, чем представлялась. Из-под обломков караван-сарая тут и там торчали серые от пепла и каменной крошки руки, ноги, головы убитых людей. Видимо, один из толчков пришелся на середину здания. Угли из очага разлетелись во все стороны, и теперь то там, то тут вспыхивали желтые язычки пламени. Они дожирали останки сожженных людей и утвари.
Запах развороченной земли смешивался с запахом крови, мочи, жареного мяса и паленой шерсти ковров и животных. Девочка старалась не смотреть по сторонам и тихо ступала тенью позади Араика, боясь отстать от него хоть на шаг. Он же решительно шагал, думая только об одном: найти арбу, погрузить на нее все, что еще можно увезти, и бежать отсюда. Надо сообщить людям в городе, собрать спасателей, искать уцелевших и разбежавшихся по склонам гор лошадей и верблюдов.
Вдруг легкое дуновение ветерка погладило его по лицу и сухой, пряно-жгучий, розовый как закат запах защекотал ноздри. Араик остановился, принюхался и с закрытыми глазами, чтобы ничто не отвлекало, побрел на запах. Странный аромат, звучащий громким резонансом запахам отчаяния и смерти, манил теплом и уютом. Мальчик наклонился. На земле валялся расколотый надвое глиняный сосуд. Его горло все еще запечатано, но из разлома выглядывали темно-коричневые палочки, по виду напоминающие скрученные листики сушеной кожи.
– Ròuguì, – девочка наконец-то открыла рот и произнесла первое, непонятное Араику слово.
– Что? Что ты сказала? – удивился он.
Она подняла с земли палочку, потерла ее между пальцами и подставила указательный под нос Араика.
– Ройгуи, – повторила она. Положила этот же пальчик себе на грудь, – Ах-сай10.
– А я – Араик. Наши имена похожи.
Он подобрал с земли обломки сосуда, бережно сложил половинки, осмотрелся – не валяются ли еще где волшебные палочки. Он нежно, как ребенка, донес амфору до арбы, аккуратно уложил благоухающее сокровище на дно, сверху посадил Ах-сай.
Подхватил оглобли и двуногой лошадкой потянул поклажу домой.
* * *
Вчерашняя дегустация вин в грузинской винодельне Шуми оказалась той соломинкой, которая сломала спину верблюда. Ольга с трудом разлепила тяжелые веки. Казалось, все тело отекло, и даже кроссовки стали малы. Впереди два дня в Ереване – завершение тура по дорогам Великого Шелкового пути. Кажется, она переоценила свои силы, обрадовалась выздоровлению, а болезнь-то не хочет отпускать.
Ольга опустила тяжелые ноги на пол и подошла к окну. Повернула ручку запора, выглянула на улицу.
Полукружье здания Гранд-отеля элегантно обрамляло южную сторону небольшой площади. В середине ее стояла по-зимнему пустая чаша фонтана, а на северной стороне зеркальным отражением отеля высился такой же полукруглый дом. Стены его были увешаны афишами. «Кинотеатр или концертный зал», – догадалась Ольга.
На первом этаже явно было кафе. Из его глубины нежно тянуло запахами кофе и корицы.
«Не может быть! – Ольга шумно втянула носом холодный предновогодний воздух. – Свершилось! Вернулось!» Она метнулась в ванную комнату, на ходу срывая с себя пижаму.
Через десять минут молодая женщина сидела в уютной подкове плетеного кресла. Официант принес меню. Она даже не заглянула в него. Жестом показала размер чашки.
– Large coffee, – догадался официант.
– И то, что так сладко пахнет.
– Darch’in. По-армянски – корица. Такое же название у нашего кафе.
– Я не смотрела на вывеску. Шла, как собака, по следу запаха.
– У нас все блюда приготовлены с корицей. Это наш La spécialité la maison. Булочки, жаркое, запеченные яблоки. Но наше коронное блюдо – это хапама – фаршированная тыква. Наши считаются лучшими во всем Ереване. Уже в ноябре мы закрываем прием заказов.
– Мне и булочку, и яблоко, и тыкву. Несите все.
Он рассмеялся.
– Леди проголодалась.
– Не то слово.
Она смотрела в спину уходящего на кухню официанта. Опыт, полученный в бытность блогером, подсказал, что это не простой официант и даже не менеджер, а владелец заведения. То, как он, проходя мимо соседнего столика, поправил на нем приборы, приподнял бокал и осмотрел его на просвет – не остались ли пятна от моечной машины, – все выдавало в нем гордого хозяина.
Он быстро вернулся. Пока шел к ее столику, Ольга внимательно рассматривала лицо мужчины. Немолод. Седина чуть коснулась висков. Глаза спокойные, в углах морщинки – гусиные лапки. Женщины с ними борются, а мужчинам они придают зрелости. Терпкости. Как вчерашнее вино.
– Рецепт приготовления хапамы хранится в семье с конца семнадцатого века, когда мой прапрапрапредок Араик Галусян украл из разрушенного землетрясением караван-сарая амфору с корицей.
Ольга слегка вытянула шею в попытке рассмотреть на бейджике его имя.
– Араик? Вы тоже?
– У нас в семье, начиная с того, с первого, старшего сына называют Араиком.
– А если девочка родится? – улыбнулась Ольга.
– Тогда ее назовут в честь его жены и нашей первой прародительницы, китайской принцессы Ах-сай.
– Так уж и принцессы? – Ольга почти развеселилась.
– Да. Ее везли в том караване из Китая в Иран. Она должна была пополнить гарем Султан-Хусейна, сына шаха. Брак с китаянкой давал купцам из Поднебесной послабление ввозных налогов, а иранской стороне, соответственно, возможность снизить цены на импортные товары. Всем, так сказать, выгода.
– Ну, да… Девушку никто не спросил.
Араик аккуратно, не спеша, расставлял перед гостьей тарелки и плошки. Облачко пара, как легкий шарфик, обволакивало горло большой стеклянной кружки. Ольге вдруг захотелось узнать историю этой странной армяно-китайской семьи, и про бизнес, и про самого мужчину. Она украдкой взглянула на его пальцы. На правом безымянном кожа белела тонкой полоской. Обычно такой след оставляет долго не снимаемое обручальное кольцо. Он перехватил ее взгляд, потер палец левой рукой.
– След ушедшей любви. Моя жена умерла год назад от рака.
– Меня сея участь, слава богу, миновала. – Она с готовностью протянула ему руку, – Ольга, можно просто Оля. Присядьте со мной. Я в Ереване в турпоездке. Как раз по маршруту Шелкового пути. Думаю, ваш рассказ заменит самых лучших гидов.
– Конечно, – с готовностью согласился он, – с радостью покажу вам и Ереван, и окрестности. Можем на Севан съездить, – предложил он.
– А как же работа?
– Ай, Оля-джан! Для чего же мы детей рожаем? – лукаво улыбнулся он и крикнул вглубь кафе: – Араик-джан, выйди-ка к нам.
В дверном проеме служебного помещения появился высокий молодой человек. Он, как две капли воды, был похож на хозяина кафе.
– Познакомьтесь, мой старший. Тоже Араик и тоже будущий хозяин «Дарчин». Вы пока покушайте, а я проверю, что у нас на кухне происходит. Хочу познакомить вас с мамой и тетушками. Они сейчас готовят последние заказы. Хапама – это не просто сладкая фаршированная тыква, это еще и символ единства плодов труда прошедшего года и пожелания процветания в будущем. Вот почему хапама – обязательное блюдо новогоднего стола в каждой армянской семье. Пойдем, я вас познакомлю со своей, – он протянул ей руку.
«Не рановато ли с мамой знакомиться?» – подумала Ольга, но послушно, как девочка, вложила в протянутую руку свою ладонь. Ладонь была сухой и теплой.
Ей вдруг отчаянно захотелось держать его руку долго-долго. Не выпускать. Пусть будет рядом. Пусть ведет туда, где пахнет домом, большой дружной семьей и корицей.
Рецепт хапамы из тыквы (2 кг)
Ингредиенты
Рис – 300 г
Мед – 4 ст. ложки
Курага – 4 ст. ложки
Чернослив – 4 ст. ложки
Изюм – 4 ст. ложки
Масло сливочное или растительное – 100 г
Корица – 1 ст. ложка
Количество порций – 6
Подробнее см:
https://ya.ru/video/preview/4833907534031638531
Приготовление
У тыквы срезать верхнюю треть и с помощью ножа и острой ложки удалить всю мякоть с семенами так, чтобы остались стенки толщиной примерно 1,5 см.
Для начинки: Отварить рис (до полуготовности). Порубить и обжарить орехи. Изюм и остальные сухофрукты замочить в кипятке на 10 минут, затем откинуть на сито. Смешать все приготовленные ингредиенты + корица.
Смазать тыкву изнутри медом. В три приема наполнить тыкву начинкой, перекладывая слои кусочками масла и поливая медом.
Накрыть срезанной верхушкой, обмазать тыкву снаружи растительным маслом, плотно завернуть в фольгу, положить на противень и запекать в разогретой до 170 °С духовке до мягкости, примерно 2 часа.
Алексей Небыков.
ТИРОМАЛКА
Уходя, он обещал вернуться через пучину лет, чтобы вновь увести детей…
– Сымай, говорю, подеяло с покойника, – шипели из-под распахнутого окна Николеньке, а тот хоть и нашел в себе стойкость перевалиться через оконник в мертвецкую, теперь вдруг заиндевел в недвижимости в глухоте приуснувшего дома.
Дед Михей околел два дня назад, и сегодня в последний раз надлежало ему ночевать под родными сводами. Близкие его утомились от поминальных приготовлений и потому не слышали ни шарканья оконной щеколды, ни стука ставень, ни скрипа половиц под неокрепшими ногами. А Николенька был бы теперь только рад, погибая от нерешительности, если бы обнажилась засада хозяевами и замутка не имела бы разрешения.
Ночь стояла святочная, дети села Погостова по привычаю собирались на посиделки, тогда-то и загорелись друзья-товарищи соображением жуткой постановки. Решили украсть саван покойника, окрутиться в него, набелиться известкою да явиться видом таким на побеседки. Долго спорили, не решались, ужастились, но затем сговорились: кому выпадет жребий – чур не робеть.
Не робеть надлежало теперь Николеньке. Он стоял в полупустой, не окрашенной светом комнате, где на крепком столе в самом центре лежал дед Михей. Тело его было покрыто саваном, и казалось, что нет ничего легче – стянуть одеяло и задать бегуна. Но зубы Николеньки неостановимо стучали, и, если бы не засиленное прежде слово, никакая забава, никакая хвальба в итоге не сдержали бы его благоразумную робость.
Но некуда было теперь деваться – прихватил погребальную одежу Николька у самых окостенелых дедовых колен, зашуршал ею вверх, оголяя помутнелое, совсем поусохшее тело, и сорвал наконец ткань и с головы упокойника. И открылось взгляду его ужасающее лицо старика. Казалось, рот Михея беззубо-раззявленный Николеньке скалится, глазницы прикрытые клокочут смоляными шайбами-впадинами, а уши лохматые шелыхаются в отсветах луны.
Опрокинулся навзничь Николенька, заелозил ногами к окну, вынырнул прочь в растворенный проем и припустил от дома, прижимая к груди саван.
Долго потом хохотали друзья-товарищи по дороге на встречу с деревенскими, вспоминая, как сильно сначала Николенька в мертвецкой куралежился, но затем достал все же крепости раздобыть саван.
Детвора тем временем уже собралась на колядки в заброшенной бане и обсказывала, пугая друг друга, кошмарные о неживых побасни… И вот посреди сказа о пробудившемся мертвяке, о явлении его для истребования душегуба себе на расправу за честь, за совесть, за жизни загубленные – послышались вдруг за окном на скрипучем снегу шаги. Дети вмиг поутихли: девочки жались к парням, а те и сами рады были к теплу поприпасть, крутили головы, не зная, что делать. Самый храбрый среди детей, Тимофей, решил было поглядеть в небольшие окна-бойницы, как вдруг мелькнула под ними неспешная тень, распахнулась дверь предбанника, влетел с жутким визгом в баню черный кот, а за ним с морозным туманом просочилась внутрь фигура в жутко-белом саване.
О́бмерла враз детвора, позабывала дыхание, а когда вдруг явившееся нечто воздело вперед и руки, – позакричала, позавскакивала, позапрыгала. Рванулась толпой сперва было к окнам бани, а затем и мимо покойника, превозмогая страхи и жуть оказаться застигнутым.
Больше всего в кутерьме досталось двенадцатилетней Малке. Невесомая, хрупкая, ладная, проявляя характер, она старалась сперва пробиться через толпу, прихватиться за кого-нибудь, кто многим сильнее, чтобы вынестись на его руках, но вместо того различила сперва тычок грубый, жесткий в ключицу, затем пинок от кого-то высокого мосластым коленом под самую лопатку, ну а следом развернула ее перепуганная детвора и припечатала лбом о занозливый крепкий дверной косяк. Покачнуло Малку, от удара попятило, и осела она, поутратив чувства от дурноты, духоты и жасти.
В полусне слышался Малке заливистый смех, разговоры веселые и казалось, кто-то подтаскивает ее, подсаживает, умещает, но потом беседы шутейные прекратились, завязался спор, пробудивший и Малку к сознанию и мучительной головной боли.
– Ты сымал, ты и ворочай! – отбивались от приступившего с обидой Николеньки парни.
– Договор был и наше дружество! – причитал, выпрашивая, Николенька. – Как туда одному! До сих пор рожа его знобливая пронимает до трепета! До окошка только меня, ребя, чтобы на глазах был, на голосе, али что. А там я сам. Враз или отказ, а?..
Но никто за Николеньку не вступился, никто не пожелал под остывшей луной к незахороненному идти.
В этот миг и пробудилась окончательно Малка. Распознала забаву, разъярепела и, замыслив расправу гневную, обругала ребят, загрозила Николеньке за обиду на лбу набитую и, громко хлопнув дверью, зачастила по снегу домой, бормоча и расточая про себя поношения.
Подбегая к отецкому дому на краю села, различила в дали потемнелого леса огни. Малка и прежде примечала их проявление, цеплялась взглядом не в первый раз. Но все как-то не до того было, не до отрыва от дел ежебудных. Не до огней было и в эту ночь – надуманное ею не терпело промедления, потому и промелькнула она в комнату, не расточая себя на другие вокруг дела.
– Сымаю крест и пояс. Отпускаю в космах узлы. Сахарного петушка за губу, – заговаривала Малка положенные ворожбе обряды, избавляя себя от охранений, расплетая волосы, запасаясь и меной на случай выкупа себя у духов, чтобы в незадавшемся случае было чем отбрасываться за свою жизнь.
Такого, правда, с Малкой прежде не случалось, чтобы крыса ее, Боянка, не сглодала предлагаемый кусок тироса, сыра по-нашему, но бабка-ведунья, выдыхая из себя последнюю жизнь, строго-настрого наказывала, передавая внучке свирепый дар, об о́ткупе не забывать.
Заскрипели половицы пола, и явился на свет тусклой лампы в руках Малки целый подпол сыров – отличных размеров, узоров и степени разложения. Куски тироса лежали поодаль друг от друга, и каждый пропорот был зуботычкой с закрепленной на конце запиской. Вписаны в записки были и папа, и мама, и сестрица Френечка, и ребята деревенские, и товарка из магазина, и много кто еще из сопредельных Погостову мест.
Созревали сыры втайне от близких Малки по старинным бабкиным рецептам и помогали справляться с теснителями, предугадывать выбор, чувствовать стержень жизни и ни за что не бояться.
Решила Малка теперь завязать негодяя Николеньку по-крупному, не с большого зла, а скорее по неосознанной какой-то одержимости. Забухтела что-то шипящее себе под нос, потирая шишку на лбу, застучала в стену безокую кулачками-костяшками, и послышалось в тишине под луной неспешное копошение да шарканье.
За кроватью, в неприметном углу хоронилась прикрытая рогожей аккуратная скважина. Ткань, застилающая выход из проеденной когда-то прежде глубины, завозилась, задвигалась и наконец откинулась, проявив в подземном мраке светящиеся в темноте красные суетливые глаза. Затем из затеми показалось крупное тело черной тяжелой крысы, сотрясаемое беспокойным дыханием. Передние лапы, так похожие на ладони людей, примеряли крючковатыми, когтистыми пальцами на ощупь половицы на пути, а затем вдруг поднялись в воздух и сомкнулись в замок, замерев в ожидании угощения.
Крыса опиралась на толстый, густо покрытый волосками хвост, а вибриссы ее суетливо взбивали воздух, распознавая запах еды и предупреждая любую опасность.
Это была Боянка, доставшаяся Малке от бабки-ведуньи Хмары. Боянка не могла уже более исполнять спорые в движении рывки и прыжки высокие, но по-прежнему была такой же опасной, не столько способностью укусом причинять человеку неизлечимую болезнь, загнивающую заживо, прорастающую в жертве желваками и нарывами, сколько способностями своими хтоническими, расточаемыми по воле хозяйки Малки.
Так и теперь подцепила Малка кусок чеддера, высвободила зуботычину с именем Николеньки и пустила скакать тирос по полу до самой до выеденной скважины, где застыла крыса.
Заприметив большой, нераздельный кусок, не прежние небольшие отломы, Боянка замешкалась, застоялась, точно давая Малке миг проявить нерешительность. Но Малка отважилась наверняка и лишь думала теперь об обидчике, потирая кулачком зудящую шишку. Тогда Боянка подцепила сыр своими хваткими пальчиками, прихватила желтыми зубками и уволокла в туннель, где в закутке между крепким домом и подпирающей его амбарной стеной располагалось ее подземелье.
