В её глазах повис немой вопрос.
– Вы сомневаетесь? Что ж, вы знаете его, в отличие от меня. У вас есть ко мне ещё вопросы?
Марья Антоновна пожала плечами.
– У меня есть ваши телефоны. Я позвоню, если решу ещё что-то узнать. Видимо, ближайшее время мы будем встречаться.
– Разумеется. Я исчезаю. До встречи!
Палашов удалился. Он не без содроганья и душевного трепета возвращался в тот дом, где он уже получил немало сюрпризов. Дорогой он, разумеется, хорошенько накурился. Когда он входил в калитку, ему казалось, что дом раскрывает ему объятья и приветствует его. Он вошёл потихонечку, стараясь не шуметь. Ему всё время хотелось застать Милу врасплох, чтобы узнать о ней ещё что-нибудь неожиданное.
Девушка сидела за столом на терраске и была поглощена чтением того, что он называл протоколом. Она, казалось, вовсе не замечает его присутствия. Он зашёл в комнату и убрал бумаги и дневник в чемоданчик. Затем вернулся на терраску, вымыл руки и занялся подготовкой к обеду. Зажёг голубые цветы пламени, подлизывающие дно кастрюлек, при этом подпалив слегка пальцы. Нашёл нож и хлеб, виртуозно откромсал три ломтя, потом разбил их ещё надвое и уложил в попавшееся под руку блюдце. Он порылся в столе в поисках вилок и быстро обнаружил их, так как в этом хозяйстве царили последовательность и порядок. Затем он устроил в кастрюльке с рисом небольшой переворот, потому что тот грозился подгореть. Из кастрюльки с курицей доносилось приятное шкворчание. В сушилке рядом с умывальником он раздобыл пару тарелок, на вершине этой крохотной стопочки он пристроил вилки. Тут, обернувшись к Миле, он увидел, как она с неподдельным интересом наблюдает за его действиями.
– Извини. Я немного похозяйничал. Ты готова?
Она медленно кивнула.
– Курица с рисом, кажется, тоже. – С этими словами он невозмутимо поднёс к столу блюдце с хлебом и вилки.
– Присядьте, – показала ему Мила глазами на стул, – дальше я сама.
Она поднялась и пахнула на него тонким летним ароматом, пройдя совсем близко. Он проводил её взглядом. Пока она накладывала еду, он занял место за бумагами.
– Неплохо бы всё-таки встретиться с твоим паспортом.
– Ах, да!
Мила бросила кухню и спешно отправилась по лестнице на второй этаж. Палашов замер, не сводя глаз с лестницы и ожидая её возвращения. Ему показалось, что прошла вечность прежде, чем она появилась. Сначала обозначились маленькие красивые ступни в аляпистых домашних тапочках, потом аккуратные щиколотки, то, что могло быть следующим, прятал подол чёрного сарафана (она, оказывается, переодевалась). Худые, но с мягкими линиями, руки белели на фоне сарафана. В правой руке она несла паспорт в коричневой, с золотым оттиском, кожаной обложке. Если туда она поднималась, быстро перебирая ногами ступеньки, то спускалась она, напротив, медленно и величаво, гордо неся голову с чуть приподнятым подбородком. Ему стало не по себе: Палашов ещё не встречал в живой женщине такой величавости и гордости.
Ему удалось собраться с мыслями, как раз когда она спустилась. Он заговорил:
– Никогда ещё не видел такого красивого паспорта.
А про себя подумал: «такой красивой линии спины». Была ли она действительно красива или так рисовало ему воспалённое воображение? «Интересно, эта девчонка понравилась бы маме? Скорее да, чем нет. Да и Люба ей понравилась бы. Люба, Люба…» Он загрустил, думая о Любушке, и отвёл глаза от Милы. А она так просто подошла и спросила, протягивая паспорт:
– О близком человеке грустите?
– Да. Я думаю о женщине. У меня есть женщина, Мила.
– С ней всё в порядке?
Мила была сама непосредственность, и от этого становилось почему-то ещё грустнее.
– Пока да, но это ненадолго. Я с ней расстаюсь.
– А она об этом не знает?
– Нет.
– И вы получите от неё очередной шрам?
– Душевный. Видела бы ты шрамы моей души, их намного больше, чем на теле. Она красивая и очень хорошая. Такая же непосредственная, как ты сейчас. Ну ладно. Сейчас о тебе поговорим.
Он попытался стряхнуть с себя грусть, но малая толика продолжала грызть его душу. Он открыл паспорт. Фотография была, как у большинства людей в паспорте, довольно нелепая.
Мила придвинула стул и села рядом. Она смотрела на его руки.
– Ты мартовский кролик, Кирюшина Мила Олеговна?
– Двенадцатого марта восемьдесят третьего года. Но так нечестно, я тоже хочу посмотреть ваш паспорт.
Палашов тут же встал и принёс паспорт из комнаты. Он протянул его Миле.
– Двадцать третьего июня семьдесят третьего года, – сказал он ей спокойно ещё до того, как она успела открыть паспорт.
– Вы на десять лет меня старше… Довольно удачная фотография!
– Себрова Мила Олеговна.
– Что это вы? – удивилась девушка.
– Если бы Ваня не умер, ты бы вышла за него замуж, ведь так?
– Я не знаю…
– Он же порядочный парень, он бы предложил.
– А вы предлагали кому-нибудь?
– Нет.
– Значит, вы непорядочный парень?
– Нет, непорядочный. Я же работаю в правоохранительных органах. Там порядочные ребята без шрамов на душе и теле не работают.
– Что в правоохранительных органах нет женатых мужчин? Зато вы смелый.
– Никакой я не смелый. Я просто везучий на всякую хрень. И вообще речь не обо мне.
– Тогда чего вы ко мне лезете с поцелуями, если я о вас разговаривать не должна?
– Прости. Минутная слабость. Я уже давно не лезу.
– Да. Как раз с этого утра больше ни разу не приставали.
– А что, надо?
– Нет.
– Вот и не напрашивайся!
Мила встала и отошла от него подальше, повернувшись спиной.
– Расскажи мне лучше, где и на кого ты учишься. Это для протокола, а не для меня лично.
Она обернулась.
– Для вас лично я бы слова больше не сказала.
– Да? А я надеялся ещё много слов от тебя услышать. Мне с тобой завтра часа четыре в одной машине сидеть.
– Можете и не сидеть. Вас никто не заставляет.
– Так. Ну, всё. Хватит! А то я за себя не ручаюсь.
– Что, бить будете?
– Да. Ремнём по заднице. И кто знает, куда это меня заведёт.
Он подошёл к ней вплотную. Она вздёрнула подбородок и вызывающе уставилась ему в глаза. Он смотрел на неё и думал: «Вот сейчас бы я тебя, язва, расцеловал. Да ты, похоже, только этого и ждёшь. Но нет, не дождёшься! Сначала: поцелуй меня, – а потом: но ты ведь обещал не трогать! Не на того напала!»
Он отошёл от неё к плите, возле неё стояли тарелки с остывающей едой. Евгений Фёдорович подхватил их и перенёс на стол, а бумаги положил на свободный стул. Подошёл к Миле и со словами: «Ни слова больше, а то аппетит и так испорчен», – нежно в поясницу подтолкнул её к столу. Она повиновалась, но ела так, словно уговаривала себя перед каждым кусочком проглотить его. К нему аппетит вернулся, стоило только приняться за еду.
– Мила, ты хорошо готовишь. Вкусно, – жуя, сказал Палашов.
– Мы ведь живём с мамой вдвоём. Рассчитывать больше не на кого. Или я готовлю, или она. Я её подменяю иногда.
– А с папой ты часто видишься?
– Можем видеться несколько дней подряд, а можем не встречаться месяца два. Но я звоню ему в любое время дня и ночи. Мама с ним чаще видится, чем я. Они любовники, с самого начала, сразу после развода. Смешно только, что они зачем-то это скрывают от меня. Но, конечно, я всё знаю. Правда, им ничего не говорю, поэтому они, наверное, думают, что им удаётся держать меня в неведении.
– Забавно – развестись, чтобы оставаться любовниками. – Палашов улыбался.
– Они друг друга очень любят. Но, когда были женаты, ссорились почти каждый день. Мама очень ревновала папу к работе и ко всему без разбора. Как только они развелись, эти безобразные ссоры почему-то прекратились. Знаете, как будто чувства остались, а права на глупости отобрали.
– Ну вот. А ты говоришь – жениться. Прекрасный пример, что не стоит этого делать. Если бы я женился на всех, с кем встречался или жил… Я скорее бы женился на Кирилле Бургасове – это мой коллега – или на работе, или на кодексе. Это более постоянные мои партнёры.
– Не думала, что вы такой ветреный с женщинами.
– Только не думай, что я бабник. Прежде, чем встречаться с новой пассией, я всегда расстаюсь с предыдущей. Зачем морочить друг друга? Или делать вид, что между нами есть что-то, чего на самом деле нет? Западать на моё тело или его возможности – это обычное дело для женщин. Почему бы этим не воспользоваться? Только вот, признаюсь откровенно, мои женщины имели меня гораздо чаще, чем я их. Знаешь, кто лишил меня невинности? Моя собственная преподавательница в высшей школе. Она попросила меня задержаться после лекции, заперла аудиторию изнутри и уселась мне на колени. Благо она была тогда молода и привлекательна. И так она мною пользовалась года два. В конце концов, мне это надоело, и я с ней порвал. Это было непросто – она была всё время поблизости. Разумеется, ни о какой любви между нами не могло идти и речи. Я тебе всё это рассказываю для того, чтобы мы были на равных, я ведь знаю твои обстоятельства. У тебя, кстати, был когда-нибудь парень?
– Да. Один студент-старшекурсник приударял за мной. Но он был не мужчина, а художник. Так что у него ничего со мной не вышло.
– А ты, значит, хотела мужчину?
– Какая же из женщин не хочет мужчину? Если только та, что хочет женщину?
– Что же тогда с Ваней?
– Его я вообще боялась хотеть, ведь он был мальчиком. До последнего вздоха был мальчиком. И хотя я его любила, он всегда был для меня наполовину ребёнком. Замечательным, жутко привлекательным, но ребёнком. Если бы не этот случай, сколько бы пришлось ждать, пока он станет мужчиной? Эта внезапно возникшая между нами страсть причинила мне одну только боль и оставила кучу вопросов. Этот случай перевернул всю мою жизнь с ног на голову. Посмотрите на меня, я сама ещё совсем девчонка. Зачем мне всё это?
Мила платила Палашову откровенностью за откровенность. Он уже давно не жевал и даже почти не дышал.
– Теперь мне достанется память и забота на всю жизнь от этой искры, вспыхнувшей в темноте. Если бы Ваня был жив, можно было бы сделать аборт и притвориться, что ничего не было.
На лбу Милы пролегла морщина, глаза были не зелёные, а какие-то болотные и наполненные отчаянием.
– И то, что творится со мной теперь, после его смерти, для меня также невыносимо, как то, что было до этого. Мало мне Ваньки, теперь ещё вы мне свалились, как снег на голову. Добиваете меня. Я не знаю, что делать с вашим спасительным присутствием, и особенно… что делать без него.
Палашову стоило неимоверных усилий, чтобы пригвоздить себя к стулу, чтобы не ринуться к ней и не натворить каких-нибудь новых чудес. Он весь внутренне сжался и смог только сказать, серьёзно уставившись ей в глаза:
– Никаких абортов. Сама мысль об этом мне противна.
– Я вас ненавижу, – выдавила она, – зачем вы здесь появились?
– Ты сама знаешь.
Он встал и вышел. Он не знал, как ещё разрядить эту обстановку, чтобы не нарушить обещания защитить её от него. Связанный по рукам и ногам, распираемый изнутри и раздавленный снаружи, он хотел сейчас побежать на пруд и кинуться в воду вниз головой. Он бы показал ей сейчас, как она его ненавидит. Да она жить не может без его слова, взгляда и без того, чтобы не топтать его человеческое достоинство за это. Она ненавидит его за то, что жить не может без него. «Чёрт! А ведь ещё два дня назад она прекрасно обходилась без меня! И могла бы обходиться до сих пор. Голова кругом идёт». Он дрожащими руками достал сигарету и закурил. Как же она там сейчас приходит в себя? Она ведь не курит. А ведь и вправду, как всё хорошо начиналось! Он вспомнил, каким чудищем она выбралась с пустым ведром из-за сарая. Господи, почему она им и не осталась? Потому что на самом деле она прекрасна? Да. Им надо держаться подальше друг от друга. Как можно дальше!
XIV
Когда Палашов вошёл, всё оставалось на местах, не было только девушки. Он убрал со стола тарелки, крошки и вернул со стула бумаги. Взял чистый лист и начал оформлять её личные данные. Тут появилась она, сошедшая со второго этажа, как ангел с небес. Заплаканное лицо – вот как она разряжается!
– Простите меня, Евгений. Я совсем собой не владею.
Голос уставший, замученный. Она близко подошла к нему сзади, чтобы прочитать через плечо, что он там пишет замысловатым почерком.
– А, вы дошли до учебного заведения. Что ж. Никакого секрета тут нет. Пишите: Московский государственный художественно-промышленный университет имени С. Г. Строганова, специальность – монументально-декоративное искусство, художник, живопись, перешла на третий курс.
– Круто! – сказал он, дописывая. – Прописана ты с мамой?
– Да. Седьмой этаж. Подъезд у нас всего один.
– Девушка с седьмого неба!
– Мартовский кролик с седьмого неба!
– Одарённый мартовский кролик с седьмого неба! Ты сама поступила?
– Занималась с детства. Поэтому смогла сама. И учусь на бюджетном.
– Стипендию получаешь?
– Да.
– Участвуешь в выставках и просмотрах?
– Да.
