Старая-старая быль

Незнакомец молча указал парню на другую сторону, и Прохор увидел часового, который скрытно сидел прямо у того места, куда и направлялся сам Прохор, с другой стороны кустарника его и не заметишь, тогда как часовой видел всё до самого негустого подлеска на краю островка.

Затем незнакомец тронул парня за руку и указал ему еще двоих часовых по краям поляны. Остаться незамеченным у Прохора, при его первоначальных намерениях, не было ни единой возможности.

Незнакомец вновь поманил за собою Прохора, и они оба добрались до другой стороны острова, той, что другим своим окончанием выходила к самому Усолью.

– Уходи. На этой дороге нет дозорных, не ждут они с Усолья никого, нет опаски. Назад пойдешь, дорогой иди! А спросят – сказывай, что с воскресенья гостил у родни в Усолье, а теперь обратно идешь, сразумел?

– Ладно, – прошептал Прохор в ответ, – А скажи, это ты их?… Ну, давеча шестерых ихних молодцов положил? Ты?

–Тебе что за дело, – незнакомец и не глядел на Прохора, чутко прислушиваясь к ржанию лошадей за густым подлеском, – Иди, куда шёл. И молчи о том, что видал, коли жить охота.

– Кто ты? Я не от скуки пытаю, а подсобить тебе хочу! – Прохор не отступался и не спешил уходить, – Одному-то тебе тяжко, этих-то вона, дюжины три есть! Я могу тоже подсобить!

– Иди говорю, али дурной, что не смекаешь! Пока луны нет, да рассвет далёко, до Усолья доберешься! А там ступай огородами, с востока, а то соглядатай у них имеется в крайней избе, у бабки Уховой постояльцем стоит! И гляди, обо мне никому ни слова!

Незнакомец оставил Прохора у большого куста, а сам двинулся вглубь островка. Прохор глядел ему вслед и подивился, как неслышно тот ступает. Под его ногой в мягком сапоге не треснуло ни единой ветки, и даже сухая осока не шуршала, когда он скрылся в её зарослях.

Прохор постоял немного в растерянности, но время уходило, за высоким бором уже занималась заря, край небосвода светлел.

Парень двинулся по гати, стараясь не шуметь, но тут и там жерди и палки чавкали болотной жижей, и ему казалось, что ветер разносит эти звуки далеко на все черные болота…

Утренняя прохлада пробиралась под рубаху, тело одолевала зябкая дрожь, но лицо его и душа горели жаром. Кто тот молодец, что не робел подбираться к стану разбойников на три-четыре сажени от ихнего часового, и в какие диковинные сапоги он был обут…

От мыслей Прохор горел изнутри, любопытство и небольшая обида на незнакомца бередила душу, юношеская горячность бурлила в крови.

«От чего меня не взял с собой, я ведь мог бы подсобить, вдвоем сподручнее! – думал Прохор, перепрыгивая с кочки на кочку по шаткой гати, – Опасается меня, сторожится! Может думает, что и я изменщик какой! Ладно, дела сделаю, вернусь домой и сам выслежу всю их шайку!»

Рассветный туман пластался по болоту, расползался по округе, скрыв от Прохора и высокий бор, и черные топи болот. Но по знакомым с детства приметам он быстро пробирался по гати до твердой земли.

Ступив на берег, Прохор уже видел края туманного покрывала, и вот-вот сам должен был вынырнуть из болотного сизого марева, когда услышал тихий звон конской сбруи и негромкий топот лошадиных копыт.

Парень замер на небольшой твердой кочке, уцепившись за чахлый кусток, и постарался унять громкое дыхание. Кровь билась в голове, он присел на корточки и перевел дух. Во рту пересохло и нестерпимо хотелось пить, и Прохор поругал себя, что не прихватил в путь воды.

Он двинулся вперед, стараясь своими шагами по останкам гати попадать в топот копыт лошади неизвестного всадника. Топот стих как раз в ту пору, когда парень выбрался на твердую почву. Оставаясь под покровом редеющего тумана, он прокрался в сторону, где лежало поваленное дерево, за корявыми корнями которого он помышлял укрыться. Он старался ступать таким же манером, какой видал у незнакомца в диковинной обувке.

– Тише, Рябуха, тише, – раздался совсем рядом негромкий говор.

Невидимый всадник успокаивал лошадь и бряцал сбруей, привязывая её к дереву. Прохор отменно его слышал, сидя в своем укрытии под выкорчеванными бурей корнями сосны.

Туман всё пуще уходил, отступая в болото, и всадник, оставивший свою лошадь, спешно окунулся в него, устремляясь по старой гати туда, откуда некоторое время назад выбрался Прохор.

«К этим пошел, – подумал Прохор, – Не иначе, как он и есть, соглядатай с Усолья, про которого тот молодец сказывал! Доносить идет, что разведал!»

Когда хлюпавшая под ногой всадника гать затихла, Прохор выбрался из своего укрытия и бегом устремился в Усолье. Он помнил, что сказал ему незнакомец там, на острове, и обогнул Усолье, чтобы попасть в деревню с востока.

Успел он вовремя, рассвет уже занялся над деревней, во дворах голосила птица, хозяева налаживали скотину в стадо.

Когда Прохор нежданно возник перед Катериной, проскочив огородом во двор, женщина вскрикнула и уронила плошку с зерном для курей.

– Шшш, не шуми, Катя, это я, – Прохор глянул на улицу, но, на его счастье, за плетнём никого не оказалось.

Махнув Катерине рукой, парень ушел в конюшню. Он был с ног до головы покрыт болотной грязью, штаны и рубаха еще не просохли с болота, а когда он пробирался огородами, то насквозь промок от утренней росы.

Прохор продрог и дрожал всем телом, вошедшая за ним в конюшню Катерина сняла с жерди рогожу и подала её парню.

С побелевшим от страха лицом она смотрела на Прохора, понимая, что неспроста он пришел к ним во двор, пробираясь болотом в ночи.

– Катя, ты не пугайся, я письмо от Ефима принес, – Прохор снял крепко нахлобученный на голову картуз, – Вот, прочти. Они позже воротятся, батюшка захворал.

Катя трясущимися руками развернула письмо и стала медленно разбирать написанные рукою мужа строки. Краска возвращалась на её щеки, она понимала, что с мужем всё хорошо.

– Что же ты болотом-то пошёл? – Катерина свернула бумагу и глянула на деверя, – Смотри, весь озяб, сам еще гляди захвораешь.

– Гатью скорее до Усолья, да я думал, болотом безопасно. Сказывают, разбойничают нынче на дорогах, добрым людям ходить боязно.

– Ладно. Смотри ты весь грязный да озябший! Как ты так увозился, по болоту никак вплавь добирался, али гать провалилась? Давай-ка пойди в баню, я вчерась подтапливала, ребятишек отмыть, поди еще не остыла, в чане вода осталась. Отмойся, одёжу там сложи, я застираю. А после в избу ступай, ребята спят еще, отец в свою избу третьего дня воротился.

Прохор кивнул и поспешно скрылся в предбаннике, чтобы его, всего в болотной грязи не увидели деревенские.

Глава 7.

Усталость разливалась по телу вместе с теплом. Топленная накануне банная печь не успела остыть за летнюю ночь, вода в чане была еще горячей. Скинув пропитанную болотной грязью одежду, Прохор кинул её возле двери в предбаннике, а сам уселся на покрытый свежей соломой поло́к.

Он черпал ковшом горячую воду из лохани, отмывал с себя грязь, а сам думал про то, что пришлось ему увидеть сегодня ночью.

Храбрый молодец не выходил из дум, Прохор дивился, как же тот догадался так ловко скрыть лицо… Одежда незнакомца, которую удалось разглядеть, тоже была необычной для деревенского парня.

Отмывшись, Прохор облачился в рубаху и штаны Ефима, которые дала ему Катерина, и вошел в большую, недавно срубленную избу брата.

Племянники Прохора, шестилетний Степан и четырехлетняя Варвара, только проснулись, и при виде дядьки радостно раскричались:

–Дядька Прохор приехал!

Прохор бывал у брата часто, малышей любил и баловал. Усольская была много больше Березовки, лавка купца Сипягина была богата товаром, и потому Прохор, являясь в гости к брату непременно покупал в лавке узорные медовые пряники, леденцы и прочие лакомства для ребятни.

– Здорово, Степан! – Прохор нарочито сурово, по-мужски, поздоровался с племянником, и подхватил обоих ребятишек, закружив по горнице.

– Ты бубликов обещал, с маком! – обнимая дядьку за шею, прошептала Варя.

– А ну, цыть вы, налетели, – усмехнулась Катерина, – Нечего их баловать, Прохор, я их наказала за вчерашнее.

Ребятишки присмирели, отпустили дядьку и тихонько уселись на лавку подле стола. А Прохор, пряча улыбку строго спросил Катерину:

– Это за что же наказаны?

– А ты их поспрошай! – строжась лицом и улыбаясь глазами, ответила Катерина, – Они вчерась где-то раздобыли дёгтю. Мало что сами измазались, так они еще и деда размалевали, пока он на завалинке дремал! Еле отмыла всех!

– Эх, Степан, Степан! – с укоризной глядя на племянника строго проговорил Прохор, еле сдерживая смех, – Ну ладно Варюшка, она мала еще. Но ты то уж мужик, для шалости великоват будешь!

Стёпка покраснел до самых ушей и виновато шмыгал носом, теребя край домотканой рубахи. А Варюшка испуганными глазами смотрела то на мать, то на дядьку Прохора и, казалось, вот-вот из глазёнок её брызнут слёзы.

– Катерина Тимофеевна, уважь меня, прости их ради такого случая, что довелось мне в гости к вам попасть, – Прохор поклонился Катерине и незаметно для ребятишек подмигнул ей.

– Как же не уважить дорогого гостя, – Катерина строго глянула на детишек, Степан сидел, опустив глаза, а Варя с надеждой прижала ручонки к груди и смотрела на мать, – Пусть обещают не шалить боле, да деда хворого не обижать!

– Обещаем, обещаем! – вскочив с лавки закричали детишки и кинулись снова обнимать дядьку.

Прохор достал из-за околыша своего картуза две припасенные им для племянников мелкие монетки и сказал:

– Нынче не успел я вам гостинцы купить. Вот, сами сбегайте в лавку, коли мать позволит.

Отправив ребятишек и наказав им навестить деда Тимофея, Катерина собрала на стол и усадила Прохора.

– Ты поешь, да ложись отдыхай. Поспишь, отдохнешь, а завтра поутру обратно в Березовку воротишься.

– Нет, Катерина, не могу я до завтра оставаться. Матушка изведется, я обещал к утру завтрашнему вернуться. Она ведь решит, случилась беда со мною, нельзя мне остаться. Я как думал, гатью обернусь через болота. Вечером бы ушел, к утру дома, еще затемно бы вернулся. А теперь… через болота нельзя идти…

– Почему нельзя? – испуганно прошептала Катерина.

Рассказал ей Прохор, что видел он ночью лагерь тайный, посреди болот. Умолчал только про того, кто спас его и через остров неприметно провел.

– Остерегись, Катерина. Двери крепко запирай, сейчас не знаешь, откуда беды ждать, – говорил ей Прохор, – Куда нагрянут они шайкой всей, неведомо. Неспроста человек к ним ушел из Усолья. Тайно, на самой заре. Чудом я с ним у самых болот разминулся. Видать, с докладом он пошел… Лавка Сипягинская здесь, товара много, выручка есть. Люди в артель торфяную на заработки едут, с деньгами. Есть, с чего поживы ждать людям лихим.

Катерина слушала парня, и холодела душа. Не ко времени хозяин дома в путь пустился, дом оставил. Хоть и брать у них нечего, всё, что скопили, Ефим увез в Вятку, по мудрому наказу отца, а искать станут – никого не пощадят. Все знают в Усольской, что Ефим артелью торфяной ведает!

– Катерина, батюшка твой здоров ли? Подсобить может вам чем, пока Ефим в отъезде?

– Спасибо, Проша, управляемся сами. Отец оздоровел немного, в свою избу пошёл. Сказывает, тоска берет его, по матушке моей покойной, а там вроде бы и с нею он… Столоваться к нам приходит, да ребят понянчить. Придет обедать, позову к нам ночевать, одному в избе в такое время негоже быть, да и мне с малыми детками не так боязно.

– Матушка вас к нам звала приехать.

– Что ты, Проша, как я дом оставлю? Скотина, огород… Ничего. Не одни мы – деревня большая, небось не дадим себя в обиду.

– Я в другой раз, может статься, не смогу прийти. Так ты зря не сокрушайся, может Ефиму с отцом придется дольше в Вятке задержаться.

Катерина кивнула в ответ Прохору. Она и сама понимала, что непросто теперь в путь отправляться, и даже сама желала, чтобы муж её побыл в Вятке подольше, может решится всё, изловят разбойников…

– Ложись, отдыхай, – сказала она деверю, – После, как отобедаем, сседлаешь себе Чубара, к вечеру будешь в Березовке, верхом-то быстрее будет. Раз через болота хода нет, днем по дороге не так боязно, всё же народ ездит. А я пока к отцу пойду, ребятишки ждут, в лавку их свожу, за гостинцами.

Катерина смотрела на парня, глаза которого покраснели от бессонной ночи, устало он привалился к стене под киотом:

– Спасибо тебе, Прохор, что письмо принес, извелась бы я в ожидании мужа.

Не успела Катерина выйти за дверь, а Прохор уже спал. Усталое тело расслабилось, он чуть улыбался, рассматривая диковинные картины, являющиеся ему во сне.

А снились ему и сидящие вокруг ночного костра люди, со страшными косматыми бородами, злыми глазами, и легкой тенью скользил меж ними удалой незнакомец.

Катерина торопилась с обедом, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Прохора. Но тот сам поднялся, добраться до Березовки он хотел до вечера.

В избу, опираясь на клюку, вошел отец Катерины, Тимофей Петрович, и Прохор почтительно поднялся с лавки ему навстречу.

– Ну, здоров буде, Прохор Федотыч, – дед протянул крепкую сухощавую руку.

С улицы прибежали ребятишки, и притулились с обоих сторон от дядьки, поглядывая на него снизу весёлыми глазёнками.

После наваристых Катерининых щей, Прохора снова начало клонить ко сну, но он вышел во двор, умылся холодной водой и отправился в конюшню, седлать Чубара.

Тимофей Петрович вслед за Прохором вошел в конюшню и негромко сказал:

– Расскажи мне, Проша, что на болоте ты видел? Староста наш, Осип Иваныч, сказывает, неспокойно в округе. Хутора разоряет кто-то, на дороге с уезда караулят, добро отбирают, еще и побить могут. Сын Панкрата Костерёва со Слободского ехал, накупил мануфактуры, добра какого. Так всё отняли, самого избили. Панкрат доктора с уезду привозил, выходили парня. Рука только болит, бабка Марфа травами правит.

Седлая строптивого Чубара, Прохор негромко рассказал старику всё, что видел на болоте, однако вновь умолчал про незнакомца.

– Дедусь, а скажи, кто у бабушки Уховой в постояльцах стоит? – спросил он Тимофея Петровича, и тот пристально глянул на парня.

– Пришлые хлопцы, трое у неё. Двое на торфах работают, а третий… Не знаю, чем занят. Видно его редко, в разъездах часто, верхом его вижу. А чего?

– Да ничего… Видал одного утром. А чего они у Уховой стоят? Дом старый, того и гляди стены упадут, да и у самой околицы. Есть в деревне посправнее дома, кто постояльцев берет, – Прохор размышлял вслух, а дед его внимательно слушал.

– Что сказать. Кто ж их разберет, чего они у Уховой стоят, может мзды меньше всех попросила, – задумчиво глядя на Прохора произнес дед.

Прохор собрался, обнял на прощание маленьких племяшей, пообещав в другой раз привезти им в угощение диковинной постилы с уезда.

Катерина и Тимофей Петрович, перекрестив вслед Прохора, долго еще стояли у ворот и глядели ему вслед.

Глава 8.

По деревне до выезда на дорогу Прохор вёл горячившегося Чубара шагом. По-перво́й, чтобы не зашибить ненароком выскакивающую на дорогу ребятню, а по-другой, чтобы рассмотреть, что и как в деревне…

Теперь, после увиденного ночью, Прохор глядел вокруг другим глазом – уж очень ему хотелось подобным быть тому молодцу, что повстречался ему ночью на болоте.

Однако, всё в деревне шло своим чередом. Ребятня играла в свои обычные игры, взрослых мужиков было не видать – кто в артели на торфах, кто в поле работал. Во дворах хозяйничали бабы да отроки, кое-где прищуривались на Прохора от плетня старухи.

С огорчением вздыхал парень, события ночи будоражили его, хотелось геройства и доблестных сражений с лиходеями. Думы завертелись в голове – как бы снова разыскать того молодца, чтобы поговорить можно было, уверить его, что Прохор свой, и хочет ему подсобить.

Жаркий полдень миновал, но летнее солнце пекло землю, Прохор то и дело прикладывался к баклажке с водой, данной ему Катериной.

Ржаное поле зеленело далеко до реки, волнами катился по нему горячий ветер. Погруженный в свои думки парень не сразу разглядел под кустом на краю поля большой придорожный камень. А на нем сидел человек, лошадь его была привязана к веткам куста в тени и перебирала с ноги на ногу.

– Добрый путь, мил человек, – прищурившись, окликнул человек Прохора, – Далеко ли отрядился с дому?

– Благодарствуйте. Домой еду, а вам что за дело? – Прохор остановил Чубара и посмотрел на человека.

Средних годов мужик с хитрым прищуром глядел на парня и улыбался. Но глаза его оставались холодными и подозрительными, шарили по Прохору, всё примечая.

– Да я оттого тебя пытаю, что сам в Усольскую направляюсь. Сел передохнуть, коню отдых дать. Далеко ль до Усолья, мил человек? И нет ли у тебя водицы испить, в горле пересохло, – мужик потряс своей пустой баклагой.

– За леском уже и Усольская, недалече вам осталось, – учтиво ответил парень.