Страница 2 из 4
Федот ласково обнял жену, да что-то зашептал ей тихо, Прохор уже не слушал. Всё думалось ему, что же за лихие такие люди – душегубцы, что старика Тохтина не пожалели…. Прохор ездил когда-то, еще совсем малым, на тот хутор с отцом, и помнил доброго седого старика, его крепких, как молодые дубки, сынов… Неужели их и вправду в живых нет…
Беспокойные мысли не давали уснуть, тянулись нитью одна за другой, совсем вытеснили из Прошиной головы сегодняшние Глашины насмешки.
Глава 4.
Перед отъездом в Вятку Ефим приехал из Усольского в дом родителей, чтобы помочь отцу собраться, и к Вознесенью всей компанией двинуться в путь.
– Через два воскресенья воротимся, – тайком от отца говорил брату Ефим, – Ты Проша мать с братьями береги. Уши востро держи, ежели что худое про Усольское услышишь, то ты знаешь, как туда по старой гати идти… Ты уж постарайся, сбегай до моих, вдруг помощь какая нужна будет. Может случится что, так ты к нам их свези. Слыхал я, мужичок к нам на торфа́ прибился, пришлый, не наш. Боюсь я, как бы не поглядеть явился, прибыльное ли дело и где казна артельная. А она у меня была, боюсь я за Катю и детишек. Им всего и защитником остаётся, что Катин отец. Больной он, уж немощный…
– Не беспокойся, сбегаю, проверю. Ты бы их сюда привез до времени, когда сам воротишься, – шептал Прохор брату в ответ.
– Так ведь, кто ж знает, братко, откуда беды ждать! Говорят, в лесах те душегубы прячутся, за болотами не найти. И не выведать, где от них новой беды ждать – у нас в Усольской, или здесь, в Березовке.
Отец с братом уехали, наказав Прохору в лес не ездить, помогать матери дома, младших братьев пестовать.
Парень старался во всём подражать отцу. Строжился на младших братьев-озорников, так и норовивших сбежать со двора в лес, или на мельницу по-за рекою. Помогал матери в домашних делах, сам вызвался ходить на колодец, чтоб матери не носить тяжелое коромысло, а еще и самому краем уха слушать людские пересуды, а тех было много.
– А еще что бають, – оглядываясь по сторонам, говорила кривая Сазониха, – Трушино как есть всё спалили! Бабка у Кречевых там жила, так они поехали её проведать, к себе забрать, а и сами не воротились еще. И воротются ли, незнай! Сношка ихняя горюет, воет – токма ведь свадьбу зимой играли!
– Так а что, чьих рук дело-то это? – громко спрашивала молодая жена дегтяря Косицына, – Ведь их же изловить должны, власти-то!
– Шшш… Тихо ты! Кто ж их изловит, кто по болотам рыскать захочет! – шикнула на неё Сазониха, – Бають, налетают под рассвет, злые, страшные! Мужиков бьют, баб за косы таскают, чтоб добро не прятали! Одно хорошо – девок не трогают, не портют! С погребов повытаскивают, куды их мамки-батьки попрятали, да в рубахе по деревне гоняют, а не тронут. Токма обсмеют. А вот мужиков, ежели те гоношатся за добро своё, бьют нещадно…
Прохор возвращался домой и тихонько рассказывал матери, что слыхал у колодца. Оба молча хмурили брови, думая, как же отец и Ефим добрались до Вятки, всё ли у них ладно.
Мать молилась перед святыми образами непрестанно. Засыпая, Прохор сквозь дремоту видел тусклое мерцание лампадки в красном углу, и слышал шёпот матушки, перемежаемый тихими всхлипываниями…
С каждым днем такие пересуды в народе становились всё тревожнее и жарче. Березовка притихла. Детей не выпускали играть на улице, запирая во дворе. Девушки перестали ходить на реку и в лес, хотя погоды стояли тёплые. На поля старались не ходить в одиночку, и страх веял в тёплом летнем воздухе.
Однажды утром пришедший к колодцу Прохор услыхал в конце улицы конский топот. Обернувшись, он увидел всадника на усталом пегом коне и чуть посторонился, давая ему дорогу.
Но приехавший мужчина остановил коня у колодца и попросил у Прохора напиться. Подав всаднику ведро, парень во все глаза рассматривал покрытого дорожной пылью гостя, и с удивлением узнал в нем артельщика Климента Афонина.
– Ох, Проша, благодарствую! Жажда измучила, спешил я скорее добраться до Березовки.
У Прохора похолодело сердце – Климент уехал в Вятку вместе с отцом и Ефимом, так отчего же он воротился раньше, совершенно один…
– Хорошо, что тебя тут встретил, – между тем сказал Климент и полез к себе за пазуху, – Вот, письмо вам с матерью Ефим передал.
Увидев встревоженное лицо парня, Климент поспешил добавить:
– Добрались до Вятки мы, не тревожься. Только отец твой сильно в дороге простыл, захворал. Ефим с ним останется, дольше в Вятке пробудут, чем сперва намеревались. Ты мать успокой, вот письмо. И … смотри, Прохор, в оба… Рогачёвское разорили, я с мужиком тамошним по дороге повстречался. Ежели что ценное дома осталось, не прячь, а придут – дак сразу отдай. Жизнь дороже. Понял ли?
– Понял, дядька Климент, как не понять. Благодарствуй за весточку! – Прохор подхватил ведра и зашагал к дому.
После они вместе с матерью и братьями читали письмо Ефима. Брат писал, что отец болен, что разместились они в доме Саввы Григорьевича и отца лечит хороший доктор. Ефим просил Прохора сходить к Катерине в Усольское и передать ей небольшую записку, вложенную в письмо.
– Ох, Прошенька, как же ты пойдешь! – вздохнула мать, – Боязно!
– Матушка, не тревожься, я тропу по старой гати знаю, мне Ефим показал. Никто там не ходит, топь черная кругом. В сумерки завтра пойду, никто и не заметит. Катерину с ребятами нужно проведать!
Вечером в окно избы Житниковых тихонько стукнули, и Пелагея Захаровна увидела за окном силуэт соседки Марфы Авериной. Отворив запертую на щеколду тяжелую дубовую дверь, Пелагея впустила гостью в избу.
– Здравствуй, Пелагея, – тётка Марфа вошла в дом и перекрестилась на образа, – Я слыхала, от Федота ты весточку получила. Пришла узнать, нет ли вестей о брате моём, с ним ведь уехал.
– Проходи, Марфа, присядь. А ну, цыть, разбойники, – загнала она на полати Федюньку и Игнатку, – Спать немедля, чтоб я вас не слыхала!
Мальчишки смекнули, что матушку сегодня заботит какая-то беда, и послушно улеглись. Пелагея усадила гостью за стол, а сама достала из-за киота письмо от Ефима. Женщины придвинулись ближе к лампе и тихо разговаривали, разбирая строчки.
Прохор вышел во двор и сел под окно на завалинку, глядя в небо, разливавшее над Березовкой нежные цвета вечерней зари. Тихий говор женщин в доме был хорошо ему слышен через открытое окно, и он рассеянно прислушивался к их словам, думая про своё.
– Залютовали они еще страшнее, – вдруг услышал он слова тётки Марфы, – Поговаривают, бить их кто-то начал! Выискался храбрец видать. Хоть и один, да какой! Шестерых говорят ихних молодцов положил, да не силой, а хитростью. Ночью выследил их становище, обождал, пока они, разбойнички лихие, уснули. И уж что да как, я не ведаю того, а шестеро говорят утром не проснулись! Дед наш сказывал, истинно – шестерых! Так который у них верховодит, осерчал да поклялся найти того, кто посмел против них выступить. В Архиповку нагрянули, они там близ нее ночевали, всё вверх дном перевернули, мужиков побили сильно, наш-то дед успел в лесу с детя́ми схорониться. Михей к им уехал, сюда их повезет, избы-то пожгли эти злодеи…
Женщины зашептались тише, рассуждая, кто же мог осмелиться в одиночку пойти против банды, заставлявшей страшиться всю округу…
А Прохор думал, что он бы очень хотел помочь тому молодцу, что решил в одиночку проучить разбойников. И ему было жаль того, что этот храбрый человек один силится наказать зло.
«Вот, если бы ему собрать наших молодцев, кто выступил против озлившихся людей, охочих до лёгкой наживы, – думал Прохор, – И кто же этот человек, как бы его отыскать, да ему подсобить!»
Юношеская горячность, так присущая молодости, заставила вскипеть злость, и Прохора стали одолевать беспокойные мысли. И о том, что ему очень хотелось бы разыскать того самого отчаянного молодца. И о том, что отец никогда не позволит ему совершать таковые поступки. И что сам он не сможет оставить мать и братьев, чтобы поискать того самого тайного защитника окрестных деревень…
Меж тем, на Березовку спускалась ночь, одна за одной на быстро темнеющем небе зажигались звёзды.
Тетка Марфа, наговорившись с соседкой, отправилась восвояси, и мать позвала Прохора вечерять.
– Сынок, боязно мне тебя отпускать нынче в Усолье, – Пелагея Захаровна еле сдерживала слёзы, – Не ходи, отступись. Подождем недолго, может вести какие добрые придут, тогда и сходишь до Катерины!
– Матушка, прости. Я слышал, что тётка Марфа сказывала. Если всё правда, то медлить нельзя, надо ночью идти. Они же пуще озлятся, лютовать начнут. Тогда и вас мне не оставить, да и самому, может статься, не выбраться станет. А Катерине надобно сказать, что Ефим с тятей дольше в Вятке останутся, она ведь изведётся, ожидая.
Как ни боязно было Пелагее Захаровне отпускать сына, но в его словах был резон, и скрепя душой, она с ним согласилась.
– Ложись, поспи, – сказала она сыну, – Я тебя разбужу, как совсем стемнеет. Чтобы тебе до света успеть в Усольскую попасть, да меньше глаз чужих застать.
Прохор улёгся и закрыл глаза. Засыпая, он видел, что мать истово молится за него, за отца и брата, за всех сродников перед образами, плачет и кладет земные поклоны.
Глава 5.
Пелагея Захаровна при свете лампадки смотрела на спящего сына, и не могла унять слёз. Страшилось и плакало материнское сердце, как отпускать в такое время свою кровиночку, одного, идти по давно прогнившей гати, по лесам, где таятся лихие люди. Да и сами черные болота никого не щадят, столько людей пропало в них.
И за Катерину, жену Ефима, оставшуюся одну с малыми ребятами да хворым отцом в Усольской, ей было беспокойно. Рвалось на куски материнское сердце, душа леденела, а и всего, чем могла она помочь своим родным, так только Бога молить, чтоб оградил их от лихих людей.
Когда ночь сгустилась, Пелагея Захаровна тихонько тронула за плечо спящего Прохора.
– Сынок, ночь светлая, смотри, какая луна, – матушка подала Прохору одежду, – Вот, рубаху надень темную, до гати неприметно доберешься.
Прохор собрался, не зажигая в избе лампы. Луна и вправду светила ярко, в окна избы лился её синеватый свет, пробегая дорожкой до самой печи посреди избы.
Прохор надел темную одежду, бережно спрятал за пазуху письмо Ефима, взял в руки старый картуз и склонился перед матерью:
– Благословите, матушка.
Мать перекрестила сына, и припала к нему, силясь обнять его широкие плечи.
– Ну, матушка, полно, – Прохор крепко обнял мать, – Полно тревожиться, всё обойдется! Не впервой мне по гати в Усолье бегать, мы с Ефимом тайком от вас с батюшкой черные болота давно вдоль и поперек излазили! Завтра в ночь обратно ворочу́сь!
Пелагея Захаровна улыбнулась сыну, она и сама знала, что старшие её сыновья, тогда еще мальчишки, являются домой иной раз такие измазанные, что и сомнений не было – ходили на болота. И в то время её сердце иной раз и брала оторопь от мыслей, что мальчишки её бродят по болотам. Бранила их за это, отстирывая со штанов болотную грязь, грозилась сказать отцу, что вопреки его наказу и ногой не ступать на старую гать, и Ефимку и Прошку туда как на праздник тянет.
А вот теперь сама туда сына снаряжала, нахмурив брови и сдерживая слёзы.
– Бог с тобою, сынок! В добрый путь. Побереги себя, прошу.
Прохор тихо выскользнул во двор, притворив за собою дверь. Вдохнул прохладу ночи и торопливо зашагал к мельнице, за которой и шла старая и уже почти не заметная тропа до старой гати. Он прошел огородом стариков Наумовых, чтобы не идти через половину Березовки и не перебудить всех деревенских собак.
Знакомой с самого детства дорогой он дошел до болота. Подобрав длинную прямую палку, он сперва прыгал по примеченным раньше кочкам, чтобы добраться до того места, откуда начинались остатки старой гати. После ступил на ветхий, уже довольно разрушенный настил через топи.
Черная гать была выстроена давно. В старые времена, когда деревни Усольской еще и не было, в глубине топких болот люди добывали торф, по гати его на подводах свозили в Березовку, а потом везли и дальше.
Позднее, когда возле реки Усольки стали селиться люди, торф стали добывать там, и мшара в самой середине черных болот за Березовкой была заброшена. По гати сколько-то времени еще ездили подводы, этот путь от Берёзовки до Усолья был самый короткий. Но болота вскоре взяли своё, и гать разрушалась, проваливаясь в топь. Бревна и жерди гнили и расходились в стороны, насыпь возле них съедало болото.
Прохор уверенно пробирался по полуразвалившейся гати, прекрасно зная, где можно ступить и проверяя дорогу палкой. Небо было чистым, луна и звезды хорошо освещали его путь. Ночь была наполнена звуками, болото дышало и жило своей жизнью. Вдалеке, в бору, громко ухал филин, звуки далеко разносились в ночном воздухе. Вздыхала и шипела трясина, выпуская наружу болотный дух, как говаривала еще Прохорова бабушка.
Парень чуть вздрогнул, когда где-то рядом затрещал козодой. Иногда он видел, что по трясине там и тут блуждают бледные огоньки, мерцая в темноте чуть зеленоватым светом.
Вскоре Прохор добрался до крохотного островка посреди болота и присел на поваленное дерево, чтобы немного передохнуть. Ему хотелось пить, но пригодной воды здесь негде было добыть, и он решил просто умыться из небольшой чистой лужицы.
Присев на корточки он бросил взгляд вперед, куда уходили остатки гати и замер. Вдалеке, за длинным и самым топким куском гати, был островок твердой земли. Там стояли заброшенные и полуразрушенные землянки, оставшиеся с той поры, когда здесь жили добытчики торфа. Людей там не бывало уже долгое время, землянки обвалились крышами, но сейчас на том острове ярко горел костер.
«Да кто же в таком глухом болоте может костры жечь, -подумал Прохор, – Добрые люди по болотам не хоронятся…»
Решив, что незаметным он постарается подобраться поближе и рассмотреть, кто же отыскал путь по гати в самое сердце черных болот, куда и зверь не всякий забредет, Прохор пригнулся к самой земле и двинулся вперёд.
Но быстро догадался, что гать в такую лунную ночь видна вся, как на ладони, и его заметят раньше, чем он подберется к острову. Тогда он бережно достал из-за пазухи письмо и спрятал его в картуз, а сам вновь взял в руки свою палку и ступил в тягучую жижу болота.
Стараясь держаться рядом с насыпью гати, он ловил внизу, под ногами хоть какую-то опору, и погружался в болото по самую шею. А если не находил опоры, то упирался палкой в остатки гати и тянулся вперед, рукою раздвигая болотную ряску.
Провидение Господне сжалилось над парнем, и луна скрылась за набежавшими вдруг облаками, поднялся ветер и зашелестел листвой в темном бору по краю болота, в зарослях болотной травы и редких кустах.
Прохор выбрался из топкой жижи, разделся и хорошенько отжал одежду, продрогнув на ночном ветру. Пока не вышла луна, парень заторопился скорее добраться до твердой земли.
Пригнувшись, Прохор стал тихо пробираться по остаткам гати. Присмотревшись вперед, он понял, что костер горит в самом центре острова, между провалившихся крыш землянок.
Гать была уже позади, и парень ступил на твердую почву. Стараясь унять зябкую дрожь, он проверил, не замочил ли он письмо пробираясь по болоту, но оно оказалось в целости.
Костер горел уже не так ярко, и через довольно густой кустарник Прохор все же разглядел, что возле костра сидят какие-то люди. Их негромкий говор был еле слышен, и Прохор не мог разобрать слов, как ни старался.
Одежда на парне почти просохла от ветра и источаемого им самим от волнения жара, и он опустился на небольшой пенёк, чтобы успокоить гулко бьющееся сердце.
Успокоив и сердце, и голову, он почти ползком двинулся поближе к костру. Полянку, на которой были устроены землянки, окружал густой кустарник, дико разросшийся без руки человека и свившийся в зеленую стену.
Прохор решил, что доползет до этого кустарника, который послужит ему хорошим убежищем, и он сможет тайком рассмотреть сидящих у костра.
Но только он было двинулся вперед, как темная фигура метнулась ему наперерез. Навалилась на него сверху и прижала его к земле, крепкая ладонь зажала ему рот, а над самым ухом раздался тихий шёпот:
– Коли жизнь дорога тебе, молчи!
Глава 6.
Прохор замер больше от неожиданности, чем от свалившейся на него фигуры, но не издал ни звука. Рука незнакомца отпустила его уста, а сам он отступил в сторону, пригибаясь к самой земле.
Сделав знак рукой следовать за ним, незнакомец, не издав ни звука, тенью исчез в темноте. Прохор послушно последовал за незнакомцем и вскоре они оба оказались вдали от костра, под сенью раскидистой ивы на самом краю островка, где темнота была почти кромешной.
Прохор еле разглядел, что незнакомец сел на небольшое бревно, лежащее под ивой, сам он тихо опустился прямо на землю.
Глаза чуть пообвыклись к темноте, и он стал разглядывать незнакомца. Одежда у того была тёмной и скреплялась какими-то темными перевязями. На ногах были мягкие кожаные сапоги, доходящие почти до колена. Прохор никогда не встречал такой обуви, но больше всего его поразило то, что лицо незнакомца было скрыто темной тканью, похожей на кружево, которое плетёт Катерина на деревянных коклюшках. Но только это полотно было очень частым, от этого лица незнакомца не было видно и вовсе. Даже руки незнакомца были скрыты чем-то тёмным, и от этого незнакомец смешался с ночным мраком.
– Тебе что, жизнь не мила? Почто сюда пришел? – прошептал незнакомец так тихо, что Прохор его еле расслышал.
– Мне в Усолье надобно, – придвинувшись чуть ближе, ответил незнакомцу Прохор, – Родня у меня там.
– Что, по дороге-то тебе не ходится? Через старую гать на кой пошел? А ежели бы утоп, гать того и гляди в болото уйдет. Да и если не болото тебя б прибрало, так эти вон подсобили бы! – тут незнакомец кивнул в сторону костра.
– Я эту гать сызмальства знаю, – ответил Прохор чуть обиженно, – А мимо этих, я бы мышью проскользнул, и не почуяли бы. Я только глянуть хотел, кто они да сколь их здесь прячется.
– Дурак ты, и голову свою дурную здесь бы и оставил, – прошептал в ответ незнакомец.
Снова сделав знак рукою, незнакомец увлек Прохора за собой. Они подобрались к поляне с лошадьми, оказавшись с противоположной стороны от того места, где вначале хотел укрыться Прохор.
Незнакомец молча указал парню на другую сторону, и Прохор увидел часового, который скрытно сидел прямо у того места, куда и направлялся сам Прохор, с другой стороны кустарника его и не заметишь, тогда как часовой видел всё до самого негустого подлеска на краю островка.
Затем незнакомец тронул парня за руку и указал ему еще двоих часовых по краям поляны. Остаться незамеченным у Прохора, при его первоначальных намерениях, не было ни единой возможности.
Незнакомец вновь поманил за собою Прохора, и они оба добрались до другой стороны острова, той, что другим своим окончанием выходила к самому Усолью.
– Уходи. На этой дороге нет дозорных, не ждут они с Усолья никого, нет опаски. Назад пойдешь, дорогой иди! А спросят – сказывай, что с воскресенья гостил у родни в Усолье, а теперь обратно идешь, сразумел?
– Ладно, – прошептал Прохор в ответ, – А скажи, это ты их?… Ну, давеча шестерых ихних молодцов положил? Ты?
–Тебе что за дело, – незнакомец и не глядел на Прохора, чутко прислушиваясь к ржанию лошадей за густым подлеском, – Иди, куда шёл. И молчи о том, что видал, коли жить охота.
– Кто ты? Я не от скуки пытаю, а подсобить тебе хочу! – Прохор не отступался и не спешил уходить, – Одному-то тебе тяжко, этих-то вона, дюжины три есть! Я могу тоже подсобить!
– Иди говорю, али дурной, что не смекаешь! Пока луны нет, да рассвет далёко, до Усолья доберешься! А там ступай огородами, с востока, а то соглядатай у них имеется в крайней избе, у бабки Уховой постояльцем стоит! И гляди, обо мне никому ни слова!
Незнакомец оставил Прохора у большого куста, а сам двинулся вглубь островка. Прохор глядел ему вслед и подивился, как неслышно тот ступает. Под его ногой в мягком сапоге не треснуло ни единой ветки, и даже сухая осока не шуршала, когда он скрылся в её зарослях.
Прохор постоял немного в растерянности, но время уходило, за высоким бором уже занималась заря, край небосвода светлел.
Парень двинулся по гати, стараясь не шуметь, но тут и там жерди и палки чавкали болотной жижей, и ему казалось, что ветер разносит эти звуки далеко на все черные болота…
