– Зато безопасно! – пропищал голосок, улавливая удивление Иволгина.
Хлам образовывал разные закутки. В один из них завели Иволгина. Он сел на какую-то деревяшку, прислонился к твердому и задремал. Очнулся от прикосновения к его плечу руки.
– Здравствуйте, Иван Алексеевич, меня зовут Константин Валерьевич. Семнадцатый год встретил в звании полковника, надеялся стать самым молодым генералом в армии. Вы тоже офицерского звания?
Иволгин поведал не только про свое участие в Первой мировой, он пересказал весь свой жизненный путь вплоть до сопровождения за линию фронта сына своего друга ротмистра Очкасова.
– Постой, Иван Алексеевич, уж не тот ли Очкасов, который восстал из мертвых после газовой атаки немцев?
– Тот самый, Сергей Иннокентьевич!
– Вот ведь судьба, его уже похоронили, а он жив-здоров. Судьба!
– Больше скажу, Константин Валерьевич, он объявился на Волгострое, где я отбывал наказание при Советах, под другой фамилией, в должности геодезиста. Он искал в заброшенном Углицком дворце золото царевны Софьи, сводной сестры Петра Первого. Сумел договориться с администрацией лагеря и меня, благодаря его стараниям, освободили от физических работ и назначили завклубом.
– В Париже как оказались? – полковник давал понять, что собрались они не для воспоминаний.
Вопрос заставил Иволгина насторожиться, и он сообщил про реликвию Тибетских монахов, про наследника Воропаевых и про Швейцарский Красный крест. Иволгин смолчал про мадам Морель, Марфу Замятнину и, конечно, про своего сына.
– И вот, когда моя миссия и без того тупиковая провалилась, я понял, что по правилам игры меня ожидает самое худшее. Умереть за правое дело я не боюсь. Но вот так из-за дури верховников третьего рейха не хотелось бы.
– Вы Гитлера имеете в виду?
– И его, и кто рядом, – не задумываясь ответил Иволгин.
– Мы называемся Гражданская и военная инициатива. Стараниями истинных патриотов собираем людей, для кого Россия остается Родиной.
– Что мне нужно делать? – спросил Иволгин.
– Вас надо переправить в зону, где действуют партизаны. В городе вам появляться нельзя. Извините за прямоту, но с вашими особыми приметами толку будет мало.
– Я готов, – ответил Иволгин.
– Торопиться не будем, вы же не хотите вместо партизан оказаться в гестапо. А пока вот вам пирожки с капустой и вода. Вечером загляну.
Иволгину вспомнились слова Хартманна про французское Сопротивление. Он говорил, что все, кто имеет отношение к нему, известны. За одну ночь можно всех прихлопнуть. Стоило проделывать такой путь, чтобы быть арестованным на пути в партизанский отряд. Очень хотелось настоящего дела. Хотелось оправдать доверие Астафьева и ту надежду, которую он на него возлагал. Перипетии событий складывались так, что он даже не мог подать весточку о себе на тот самый адрес в Стокгольме. Память четко отозвалась: Сваресгатан, дом 8, квартира 23, Хельга Юхансон.
Иволгин дождался прихода Константина Валерьевича и сразу ему заявил:
– Хотелось бы обсудить одну значимую для меня позицию.
– Давайте обсудим, – Константин Валерьевич внимательно посмотрел на Иволгина.
– Вырваться из порочного круга, очерченного моими преследователями, могла бы одна женщина.
– Кто она и как с ней связаться?
– Нужен кто-нибудь половчее, – Иволгин будто не слышал вопроса полковника, – подошла бы девушка, мой проводник.
– Смотря куда идти?
Почувствовалось, что собеседник насторожился.
– Место неформальных встреч многих наших соотечественников, известная галерея русского авангарда.
– Мадам Морель? – с облегчением спросил полковник.
– Да.
Может быть, но она уходит от наших дел.
– Может попробуем со мной?
– Каков пароль?
– Привет от меня с моей полной фамилией, именем и отчеством. Если этого будет недостаточно, тогда можно употребить имя Алекс, фамилия Вернер.
– Кто это?
– Это наш с ней общий знакомый.
– О чем ее просить?
– Просить о помощи для меня. Но через главный вход в галерею лучше не соваться. Уверен, после моего бегства, за мадам Морель следит гестапо.
– Как же быть?
– Окна кабинета Морель на втором этаже выходят на противоположную сторону от входа. Карниз под окнами почти примыкает к крыше соседнего здания. Вы же знаете, как дома стоят в Париже.
– С крыши соседнего дома доберетесь до окон мадам.
– Если она позовет полицию? – не унимался Константин Валерьевич.
– Уверен, она этого не сделает.
– За нашего человека отвечаете головой.
– Отвечаю.
К удивлению полковника и к счастью Иволгина затея удалась. Катрин назначила свидание у выхода станции метро Пон де Нёйи в сторону Сены. Ровно в полдень через два дня на третий, то есть в четверг.
Наконец Иволгин познакомился со своей проводницей, ее звали Мишель. Она предложила свой вариант.
– У моего друга, он француз, имеется велосипед-такси. На нем он подрабатывает. За пассажирским сидением находится ниша, в которой в лежачем положении может поместиться взрослый мужчина.
– А дальше что? – любопытствовал Константин Валерьевич.
– Повезем нашего беглого на встречу к мадам. Я легкая, почти ничего не вешу, моего друга утомим несильно.
– А дальше? – настаивал полковник.
– А дальше, как сложится, – не выдержал Иволгин.
Иволгин два дня не находил себе места. Прислушивался к своему внутреннему голосу, но голос молчал. Наконец, все надоело, Иволгин положился на собственную судьбу и на волю Господа Бога.
Трудно было поверить, что в черте Парижа имелись дикие места, куда нога нормального человека не ступала. Они вдвоем с Мишель прошли больше двух километров. Трехколесный велосипед, именуемый вело-такси, уже стоял в ожидании. Водитель выглядел штангистом или тяжелоатлетом. Он помог Иволгину забраться за спинку пассажирского сидения и закрыл спинку на щеколду. Двигались не быстро, атлет дважды отдыхал. Был слышен городской гул, кто-то бежал, охал, кричал. Ехали около часа. Иволгин услышал:
– Доехали, ждите.
Мишель увидела Катрин издалека. Мадам ее тоже. Подала знак, махнув рукой. Мишель привела мадам к такси.
– Выходите из своего укрытия, делаете шагов десять в любую сторону. Надо отвести подозрение от ваших людей. Стойте и ждите. Вас арестует военный патруль, – голос мадам звучал по командирски.
Иволгин к такому повороту событий готов не был, но пришлось подчиниться. Когда он отошел от велосипеда, к нему подскочили трое: два солдата и офицер в звании лейтенанта. Все в форме танковых войск вермахта. У Мишель и ее напарника на лицах застыло удивление. Атлет хотел поправить ежик волос на голове, но рука так и застыла на полпути. Мишель выронила портмоне, и оно продолжало лежать у нее ног. Защелкивание наручников на запястьях Иволгина проходило в полной тишине. Во всем действии было нечто неестественное. В таких ситуациях должно присутствовать напряжение с обеих сторон, а тут все четверо чуть ли не улыбались друг другу. Патруль повел Иволгина на мост Де Нёйи. Иволгин про себя отмечал различные реакции прохожих: одни сочувствовали и чуть ли не снимали шляпы; другие довольно ухмылялись; но больше всего было тех, кто не хотел замечать происходящее.
За мостом Иволгина усадили в военный фургон и повезли. Куда и в каком направление определить было невозможно. Резко остановились, пленника вывели на улицу, провели по сходням на качающуюся палубу и спрятали в каюте. Иволгин успел заметить, что оказался на военном катере то ли минного, то ли торпедного назначения. В каюте стол на двоих, с каждой стороны привинченные лавки. Как только закрылась дверь в каюте, катер заурчал и начал набирать скорость. Наручники сильно сдавливали запястья. Катер шел по прямой с хорошей скоростью, и чем дальше, тем сильнее нервничал Иволгин по поводу своего ареста. Появление в каюте Катрин, не сильно его успокоило. Его удивили возможности мадам. С такими полномочиями она могла запросто и Кондратьева вытащить.
– Если вас не очень шокировали меры по вашей защите, то хотелось бы верить, что впредь будете понятливы и сговорчивы, – произнесла мадам, уловив напряжение своего визави.
– Нельзя ли снять оковы с моих рук? Поверьте, запястья уже сильно затекли.
– Теперь можно. Теперь думаю, вы не станете проявлять ретивости. Мы делаем все возможное, чтобы быстрее доставить вас в Стокгольм.
– Мы идем в Стокгольм?
– Вы, а я остаюсь. Думаю, ваши соотечественники будут долго помнить Швейцарский Красный крест и Красный полумесяц.
– Что вы имеете в виду? – Иволгин понял, что речь пойдет о последствиях его бегства.
– Участь Кондратьева совсем незавидная, но о нем я ничего не знаю. А вот штурмбанфюрер Хартманн в Берлин поехал под конвоем точно в таких же наручниках, которые я с вас сняла. Но это еще не все.
– Умоляю, мадам, не тяните. Кто еще пострадал из-за меня?
– Больше всех досталось Васьяновой. Ее до сих пор держат в гестапо. Дедюлина отпустили. На будущее вы должны знать, что с 1935 года наши спецслужбы используют звукозаписывающую аппаратуру, то есть, мало того, что разговоры подслушивают, их еще фиксируют на магнитную ленту. Человеческая речь воспроизводится без изменений.
– Понимаю, что все мои беседы в кабинете на улице Четвертое сентября записывались?
– Не только записывались. Потом неоднократно прослушивались с приглашением психологов.
– Надеюсь, до Марфы они не добрались? И что с наследником?
– Оба в безопасности. Вы скоро сами в этом убедитесь. Еще хочу предупредить, что немецкой агентуры во всех европейских столицах полным полно. Стало быть, риск засветиться с вашей особой отметиной в Стокгольме не меньше, чем в Париже. Наоборот, в условиях нейтральной страны они не церемонятся, могут и снайпера использовать.
Глава седьмая
Разговор мадам Морель и Иволгина прервался. В каюту вошел матрос в белом френче поверх формы, в руках он держал поднос. Выложил на стол приборы, завернутые в салфетки, поставил две тарелки то ли с кашей, то ли макаронами, вазу с круассанами, кофейник и две чашки. У дверей развернулся и пожелал приятного аппетита.
– Давайте, Иван Алексеевич, отведаем еду моряков. У нас еще будет время договорить до конца.
Катер шел ровно, со скоростью узлов девять, не более. Река не море, нет качки вверх вниз, с одного борта на другой. Колыбельная песня, а не плавание.
Макароны с креветками – еда на любителя. Иволгин удовольствие не получил. Другое дело круассаны и кофе. И то, и другое отличалось вкусом и свежестью. Кок все убрал со стола и поставил пепельницу, мадам закурила. Иволгину хотелось узнать побольше о Морель и ее людях, слишком много загадок витало вокруг.
– Вам так интересно кого я представляю. Думаете умолчу, таинственно улыбаясь? Нет, штабс-капитан, скажу, как есть.
– Не боитесь?
– Бояться надо вам.
– Почему?
– Стоит вам открыть рот и заинтересовать информацией наших с вами врагов, они тут же захотят узнать все. Как бы вы ни убеждали их, что более ничего не знаете, вас все равно начнут пытать. И когда они поймут, что вы искренни, дел на белом свете у вас уже не останется.
– Неужели так ужасно?
– В рейхе готовят спецов по человеческой боле, по применению психотропных препаратов. Можете представить, что от вас останется. Знаю немцев очень хорошо.
– Вы меня убедили, хотя я и в голове не держал предать вас и ваших людей. И все-таки кто вы?
– Не все немцы считают Гитлера своим фюрером. Мои единомышленники во властной иерархии несогласны с теорией превосходства немцев над другими народами. И уж тем более не согласны с практикой применения этой теории.
– Вы имеете в виду развязанную ими мировую войну?
– Я имею в виду концлагеря, в которых сжигают живых людей, репрессии против мирного населения, в том числе детей, стариков и женщин, массовых расстрелов военнопленных, медицинские опыты над людьми, уничтожение евреев, цыган и других малых народов.
– После ваших слов напрашивается вывод о противодействии злу.
– Мои единомышленники ненавидят большевиков, их лидера Сталина. Коммунизм, социализм и прочее – придумки шарлатанов. Есть человек со своими достоинствами, слабостями, предпочтениями, привычками. Есть этносы, народы, национальности. Немцы, французы, русские, японцы, китайцы… Нет никаких сверхчеловеков, тех, кто должен стоять над другими и диктовать свою волю. Гитлер возомнил себя властелином мира. Германии нужны только единицы из низших наций – особо талантливые и полезные для рейха. Остальных следует утилизировать.
– О Гитлере ничего нового я не услышал, обыкновенный фашизм.
– Зато про нас я скажу много. С марта 1938 года группа высших офицеров вынашивает планы отстранения Гитлера от управления страной, от командования вооруженными силами.
– Планы можно вынашивать всю жизнь и лично участвовать в кровавых бойнях. – ухмыльнулся Иволгин.
– 1 сентября 1939 года немцы вторглись в Польшу. Помните, как дальше события развивались? 3 сентября Великобритания и Франция объявили войну Германии в соответствии Франкопольским и Англо-польским договорами о взаимопомощи. По сути, речь шла о Второй мировой войне. И что? Ни Британия, ни Франция никаких активных действий не предприняли. И вот тогда командующий сухопутными войсками вермахта Вальтер фон Браухич вместе с другими генералами решили ввести танки в Берлин и арестовать Гитлера. Сил СС и гестапо по сравнению с армией было крайне мало, чтобы противостоять свержению Гитлера.
– А как же немецкий народ? Популярность Гитлера среди простых немцев зашкаливает. Мне пленные немцы рассказывали еще там, в России.
– Оптимальный вариант тогда предложил адмирал Канарис.
– Он тоже не согласен с Гитлером?
– Он его ненавидит. Он предложил всенародно объявить об аресте Гитлера для защиты его от заговора Гиммлера и Геринга.
– И что?
– Браухич не решился дать команду ввести танки в Берлин.
