Наташа вошла в класс, как после трудного дня, села за парту, не глядя одарила меня своим «здрасьте», достала из портфеля небольшую книжку, на обложке которой я успел прочесть: «Эдуард Асадов. Стихи о любви» и, открыв на закладке, стала читать.
– Че читаешь? – бесцеремонно заглянув в книжку, спросил я.
– Не твое дело! – сердито ответила Наташа и закрыла книгу, но я успел прочесть: «Я могу тебя очень ждать, долго-долго и верно-верно…». Начались уроки, а они в этот день особенно медленно тянулись. Сложенный аккуратно розовый листок лежал в моем портфеле. Я несколько раз порывался отдать его Наташе, но не решался. И вот прозвенел последний звонок, все засобирались по домам. «Сейчас или никогда!». Я встал, протянул удивленной Наташе свое творение и выпалил:
– Это тебе, дома прочтешь, – и быстро вышел из класса. С трудом дождался утра следующего дня, на крыльях любви летел в школу и прилетел первым в еще пустой класс. Сел за парту и стал ждать. Ночью, терзаемый сладкими муками любви, я почти не спал, мое воображение рисовало Наташу с розовым листком в руках. Она со слезами умиления перечитывала мои стихи, целовала каждую строчку, ее прекрасные губы шептали: «Саша, любимый мой, я не думала, что так сильно люблю тебя, и только благодаря твоим стихам я поняла, кто я для тебя, а ты для меня. Я люблю тебя и буду любить вечно! Прости меня, прости меня за все, за то, что я была не всегда внимательной к тебе и даже резкой, а иногда откровенно грубила тебе, прости, это в прошлом, теперь все будет по-другому, я готова принадлежать тебе и никто другой мне не нужен. Знай, я твоя и делай со мной все, что ты хочешь». Сейчас я уже не помню деталей моих мечтаний, но их бестолковую суть я передал верно.
Наконец в класс вошла Наташа. Как всегда, не глядя ни на кого села на свое место, пробурчав привычное «здрасьте». Я ждал. От волнения во рту пересохло, сердце стучало где-то в горле. «Сейчас она все скажет, и я умру от счастья». Наташа молча достала тетрадь.
– Ну как? – не выдержал я.
– Что «как»? – удивленно спросила Наташа.
– Стихи, – выдавил из себя я.
– А, ты про это! – Наташа покопалась в портфеле, вытащила немного помятый мой розовый листок, протянула его мне и сказала единственное слово: «Говно!»
– И откуда ты выцарапал эту пошлятину! – добавила она.
Это был удар! Как досидел до конца урока, я не помню. Казалось, жизнь закончилась. Мир рухнул, и я раздавлен его обломками. Отвергнутая любовь нестерпимой болью рвала сердце. Я пришел домой, как смертельно раненный зверь возвращается в свое логово с единственной целью, там умереть. Я лег на диван лицом к стене. Воспоминания о крахе любви нахлынули на меня с новой силой, было нестерпимо больно, но эта боль была немножечко и сладкой, правда, я на это обратил внимание, когда вспоминал об этом в зрелом возрасте, а тогда казалось, что жизнь кончилась. Было очень жаль себя и от этой жалости из закрытых глаз по щекам текли непрошеные слезы, но, как оказалось, успокоительные. Мысли о происшедшем терзали сознание, я встал, нервно заходил из угла в угол, пытался прогнать их, но безуспешно. В внезапно в сознании мелькнуло «Давид», не его образ, а слова, сказанные им при первой встрече: «…выпивка изменяет восприятие жизни, делает ее проще…».
«Вот оно! Вот что мне сейчас нужно!» Я быстро оделся и через несколько минут был в магазине, у прилавка, заставленного бутылками с винами и водкой. Их было такое разнообразие, что я в растерянности застыл.
– Ну че, не знаешь, шо брать, мой совет, бери биомицин – услышал я надтреснутый голос, сопровождаемый запахом перегара в смеси с запахом табака.
– Биомицин? Так это вроде бы лекарство, или я ошибаюсь?
Мой собеседник хрипло рассмеялся.
– Это нормальное винцо, полное название его «Біле міцне», и стоит всего рубль и двадцать две копейки, если у тебя есть рубль, то двадцать две копейки я добавлю, а еще у меня есть стакан и мятная конфета для тебя, мне закусь не нужна, я бы даже сказал, лишняя.
Рубль у меня был, да и двадцать две копейки тоже были, но чтобы не расстраивать небритого собеседника, я молча протянул ему рубль.
– Годится! Ты иди за магазин, а я сейчас все спроворю.
В небольшом закутке за магазином стояли две перевернутые вверх дном деревянные бочки, которые служили столами для посетителей. За одной из них расположилась компания из трех потрепанных мужчин, они о чем-то, перебивая друг друга фразой: «Слушай сюда», живо беседовали. При моем появлении один из них ловким движением убрал со стола бутылку и вопросительно и недружелюбно уставился на меня. Двое других тоже замолчали.
– Все в порядке, мужики, это со мной. – раздался за моей спиной уже знакомый голос.
– Ты шо, Мишаня, опять нового другана завел? – за зубоскалила троица.
– Не обращай внимания, они мужики нормальные, просто любят выпить, а кто не любит?
Мишаня поставил на бочку уже предварительно откупоренную бутылку и стакан, подошел к другой бочке и вернулся еще с одним стаканом, сладостно улыбаясь в предвкушении, налил в стаканы вино и протянул Саше карамельку. Поднял свой стакан и представился:
– Меня зовут Мишаня, а по-плохому – Михаил Николаевич. А тебя?
– Саша.
– Так вот, Саша, я не знаю, что у тебя произошло, но щас попустит, давай за знакомство!
Саша сделал два больших глотка, поперхнулся и закашлялся. Горько-сладкая жидкость слегка обожгла с непривычки горло, потом опустилась вглубь и теплой волной растеклась по всему телу. Было трудно дышать. Мишаня заботливо постучал ладонью по Сашиной спине.
– Дыши глубже, щас пройдет. Это бывает с непривычки.
Мишаня в отличие от Саши, пил свое вино мелкими глотками явно растягивая удовольствие. Пустой стакан поставил осторожно на бочку, стрельнул глазом по бутылке и убедившись, что там еще есть, улыбнулся заблестевшими от удовольствия глазами.
– Ну, Сашок, рассказывай, что у тебя стряслось, конечно, помочь тебе я ничем не смогу, да и посоветовать что-то путевое вряд ли получится, а вот выслушать – это я мастер.
Саша закусывал, то есть сосал конфету и прислушивался к новым ощущениям процессов, происходящим в его организме. Настроение заметно улучшалось, захотелось шутить и смеяться. Слова Михаила Николаевича вернули в действительность, вспомнилась Наташа и глаза заблестели от близких слез, что не прошло незамеченным Мишаней, который по-своему снял напряжение.
– Ты бумажку от конфетки выбросил? – спросил он.
Борясь с нахлынувшими слезами, Саша молча показал Мишане фантик.
– Ну и хорошо! Ты вынь изо рта конфетку и положи на бумажку, а то вино у нас еще осталось, а закусь у тебя может кончиться.
Саша сделал все, как сказал Мишаня, а пока он это делал, слезы отступили, но настроение осталось грустным.
– А знаешь, что, давай еще по глоточку, – и не дожидаясь реакции Саши, плеснул в стаканы. Молча выпили.
– Смотрю на тебя и себя вспоминаю. Мне было столько же, как тебе сейчас, когда я первый раз выпил, и произошло это из-за несчастной любви. – Мишаня с ностальгической грустью улыбнулся своим воспоминаниям и после непродолжительной паузы продолжил:
– Мы тогда жили в одном дворе, а звали девчушку Света, и был у меня закадычный дружбан Серега, дружили мы с ним всю жизнь, сколько себя помнили. Так вот, пришло время, и мы с Серегой неожиданно влюбились в Светку, представляешь, оба в одну девушку. Эта общая любовь так сблизила нас с Серегой, что мы целые дни проводили вместе и постоянно обсуждали друг с другом, какая Светка красивая, спорили, кто из нас ее больше любит и с кем она останется, конечно, на всю жизнь. По нашему общему мнению, этим счастливцем должен быть я. По вечерам мы гуляли втроем, провожали Светку домой, нам было хорошо, и мы с Серегой не спешили открывать Свете наши сердца.
Однажды, когда мы уже прощались и Светкина мать во второй раз в окно позвала ее домой, я неожиданно выпалил:
– Света, мы оба хотим встречаться с тобой, но ты должна выбрать только одного из нас.
В ее выборе я нисколько не сомневался. Света радостно улыбнулась, подошла ко мне, приподнявшись на цыпочки, поцеловала в щеку и сказала:
– Ты хороший, красивый, сильный и ты найдешь свою девушку, но я не представляю жизнь без Сергея, – быстро повернулась и убежала домой. Она убежала, а мы остались. Что у меня в душе творилось, не передать. Серега смотрел на меня с сочувствием, но в глазах светилась радость, и эта радость породила во мне такую злость, что, когда Сергей успокаивающе произнес: «Да не переживай ты так, другая найдется и…», договорить я ему не дал, а дал кулаком в лицо и, как показало время, одним этим ударом я погубил нашу дружбу.
Потом несколько раз Сергей пытался наладить наши отношения, говорил, что все понимает, что простил и что не держит зла, дружба дороже, но все было напрасно. Я не мог простить не себя, нет, я не мог простить ему то, что его, а не меня выбрала Света. Вот, как бывает.
Мишаня замолчал.
– Так вот, – после короткой паузы продолжил он, в тот вечер я пришел домой в таком состоянии, хоть волком вой или вешайся. Жизнь потеряла смысл, хотелось умереть. С этой мыслью я зашел в чулан, там на полке должна была стоять коробочка с крысиным ядом. Коробочку я не нашел, зато в руки попала полупустая бутылка с настоянным на травах самогоном – бабушкина растирка. Я вытащил пробку и прямо из бутылки сделал большой глоток. Как меня не вывернуло наизнанку, я не знаю, но спустя некоторое время я почувствовал, как по всему телу разливается тепло, слегка кружилась голова, очень хотелось лечь, но желание умереть исчезло. Кое-как добрался до кровати, упал и спал как убитый до самого утра. Следующий день прошел вполне терпимо, а вечером вернулась тоска и печаль, но я уже знал, что делать, и действительно полегчало и на этот раз.
Вскоре бутылка закончилась, ее место заняла другая, потом третья, а дальше я уже не считал, а когда стал работать на шахте, пил регулярно по полной, без этого на шахте нельзя.
– Что, так и пьешь до сих пор беспрерывно?
– Да нет, перерыв был, – Мишаня усмехнулся, – когда в армию забрали, да и то первые полгода.
– А что с Серегой?
– Они со Светкой через полгода разбежались. Светка потом приходила ко мне, рассказывала, как она ошиблась, выбрав не меня. Предлагала все переиграть.
– А ты?
– А что я, все перегорело, прошлое не вернешь. Молодые мы тогда были, не знали, что первая любовь всегда бывает несчастная, но жизнь серьезно меняет. Вот, походу, из-за нее я стал алкоголиком, а может, и нет, может, у меня так на роду написано, кто знает. Я смотрю, она и тебя коснулась, так сказать, зацепила. Одно хочу сказать тебе, надо, парень, переждать, перетерпеть, со временем пройдет само, а вот вино в этом деле плохой помощник, а главное, опасный. Я тебя не воспитываю, просто посмотри на меня. Старик с дрожащими руками, а мне только пятьдесят недавно исполнилось. И все у меня было, и семья была, красавица жена и что? Я своей пьянкой загнал ее в могилу. Это сейчас я тихий, а раньше, когда напивался до зеленых чертей, гонял ее, бедолагу, по всему поселку.
Натерпелась от меня. Когда на шахте давали получку, она по нескольку дней с дочуркой пряталась у знакомых, да и между получками жизнь у нее была не мед, вот сердце и не выдержало. И хреново то, что я ее любил, а гонял потому, что чувствовал, что она меня не любит. А может, я ошибался по пьяне, по крайней мере, вначале, а потом уж точно нет. Вот так!
– А сейчас?
– А что сейчас. Пенсионер. Живу один, пью потихоньку. У дочери своя семья, для нее я обуза. Тоже натерпелась, пока не нашла способ, как меня держать, получает вместо меня мою пенсию и каждый день выдает понемногу на пропой. А иначе нельзя. Не давать, так я же с ума сойду, я же алкоголик. Отдать все сразу, так я все сразу и пропью. Вот так и живу.
– А ты лечиться не пробовал? Говорят, что есть какие-то лекарства от алкоголизма.
– Может, и есть, но мне они зачем? Я хочу другую жизнь? Нет! Буду доживать эту. Уже немного осталось, а там со своей встречусь, в ногах буду валяться, может, простит, как ты думаешь? – Мишаня подкладкой фуражки вытер набежавшие слезы. Взял бутылку.
– Давай допьём и по домам, хватит на сегодня.
– Лей все себе, я больше не буду.
Мишаня с готовностью, вылил вино в свой стакан, потряс бутылкой над ним и, убедившись, что бутылка пуста, выпил, посмотрел на меня долгим взглядом, кивнул на прощание и мы разошлись.
Больше Мишаню я не видел никогда, но эта мимолетная встреча оставила след в моей жизни, нет, я не стал трезвенником, но временами, когда, бывало, напивался передо мной вставал его образ и его прощальный взгляд, и это меня останавливало.
В тот день, простившись с Мишаней, я пошел домой. Было грустно, невольно вспомнилась фраза: «Стихи – говно!» и от этого хотелось выть. Я шел и повторял ее в такт шагам, и она как мантра действовала на меня успокаивающе, не пускала в сознание подробностей утреннего события, но она и не мешала течь слезам. Придя домой, я взял тетрадь и, сидя у открытой печи, жег ее, отрывая по листу и читая перечеркнутые тексты. Незаметно мантра изменилась, точнее, добавилась еще одна фраза теперь она состояла из четырех слов: «Стихи – говно, поэт – дерьмо!» Тетрадь сгорела, а я еще долго сидел перед раскрытой печкой, на бумажном пепле в разных местах вспыхивали и тут же гасли искорки, это напоминало ночное небо с мерцающими звездами. Искорок становилось меньше и потом они перестали появляться совсем.
Два дня я не ходил в школу, сказал, что болел, а потом пришел и внешне все пошло своим чередом, разве что я стал взрослее и немного мудрее, по крайней мере, так мне тогда казалось. И самое главное, я решил больше никогда не писать стихов. Несколько дней я прожил под влиянием этого мазохистского решения. По принципу запретного плода, мой мозг постоянно пытался рифмовать, а я усмирял его своей незатейливой мантрой. Прошло время, страсти улеглись, и я понял, что без стихов не могу и потому откорректировал свое решение – стихи сочинять, при желании записывать, но не давать никому их читать. Этому правилу я следовал всю жизнь. Со временем я его еще корректировал, разрешил себе читать свои стихи вслух, а спустя время разрешил себе писать на них песни и петь под гитару. Нужно сказать, мои песни слушатели воспринимали хорошо, молча, иногда просили спеть что-то конкретное, но я ни разу не слышал, чтобы хотя бы одну из них кто-то пел, кроме меня. Сложнее было с Наташей. Я по-прежнему любил ее и понимал, что без взаимности. Утешало Мишанино замечание о несчастной первой любви, со временем боль поутихла, этому в большой степени способствовало то, что у меня появился друг Лева по кличке Жиденок. Хотя что значит появился, мы с ним вместе учились с первого класса, но никогда не дружили, даже приятелями не были. Да у него, похоже, приятелей вообще не было, и не потому, что он был замкнут или еще чего, нет, наоборот, на переменках он со всеми носился как угорелый, орал и даже, бывало, как все мы дрался, но это не мешало ему быть лучшим учеником не только класса, но и школы. Всегда домашние задания делал как положено и при этом никому не отказывал списывать.
Но это все в школе, после уроков он всегда спешно уходил, а чем он занимался вне школы, никто не знал.
Как-то после занятий я пошел домой не обычным своим путем, а другим, надо было зайти в одно место по маминому поручению. На обратном пути иду и вижу, как Лева один дерется с тремя пацанами, вернее, не дерется, а его бьют и пытаются отнять портфель, в который он вцепился двумя руками. Лева увидел меня, но помощи не попросил, а меня и просить не надо было, вдвоем мы быстро этих пацанов обратили в бегство.
– Че они хотели?
Лева, тяжело дыша, слизывал языком и тут же сплевывал кровь с рассеченной губы.
– Хотели деньги отнять. – Тяжело дыша ответил Лева.
– У тебя их много, и ты их всегда с собой в портфеле носишь? – с легкой иронией спросил я.
– Да нет. Просто сегодня зарплату получил, а они видели, как я деньги в портфель положил, вот и увязались за мной. Спасибо тебе, я уже думал, что отнимут.
– Знаешь, что, эти пацаны так просто не отстанут, давай я с тобой пойду. Кстати, где ты живешь? Я не помню, чтобы мы встречались где-нибудь кроме школы. Пошли!
– Идем, ты прав, так, наверное, будет лучше.
– Так ты работаешь? Где?
– На терриконе, – после непродолжительной паузы нехотя ответил Левка, – там никаких документов не требуют, мне еще нет шестнадцати, а значит, и нет паспорта, на работу меня никто не возьмет, вот поэтому террикон.
– А когда ты работаешь, ты же в школе учишься?
– После школы иду домой, переодеваюсь и на работу, а там до темноты. Плохо, сейчас темнеет рано, много не заработаешь, а вскоре наступит зима и пару месяцев вообще работы не будет.
– И что, так каждый день?
– Ну да, а в выходные работаю дольше.
Я понаслышке знал о работе на терриконе, там работали либо люди, у которых по каким-то причинам не было документов, либо алкаши или бомжи, а ползающего на четвереньках по склонам отличника, победителя школьных олимпиад Левку не мог даже представить.
– И сегодня пойдешь?
– Нет, сегодня не пойду. У меня день получки выходной.
– Гуляешь? – с ухмылкой спросил я.
– Можно сказать, гуляю, в этот день я покупаю торт, конфеты и мы всей семьей пьем чай. Сестренки ждут этот день целый месяц.
– Что же ты молчал, мы только что прошли мимо магазина. Ты в этот магазин ходишь?
– Ну да, не хотел тебя беспокоить, ты и так на меня тратишь свое время.
– Ерунда. Пошли назад, покупай что нужно, а я на улице постою, посмотрю, чтобы тебя пацаны не беспокоили.
Я помог донести торт. Когда мы вошли во двор, нам навстречу бросились две одинаковые девчушки лет по пять. Они были одеты в одинаковые платья и прически у них были одинаковые, ну, прически – это сильно сказано, у них были одинаковые шапки черных кудряшек. С криками: «Лева пришел» стали прыгать вокруг нас.
– Это мои сестренки-близняшки, Гита и Зита, – Левка поочередно показал рукой на девочек, а потом подумал и улыбаясь добавил: – А может, наоборот. На самом деле их зовут Рая и Соня.
– А это кто, – девочки повернули в мою сторону сияющие лица, – это твой друг?
Лева какое-то время смотрел, не мигая в мои глаза и потом негромко сказал:
– Да, это мой друг и зовут его Саша. Девочки, приглашайте Сашу в гости чай пить.
– Ура! Девочки схватили меня за руки и потащили к подъезду. И пока мы поднимались на второй этаж, я узнал, что у них есть кошка по имени Беня и что раньше это был кот, а потом он родил двух котят, белого и черного, котята выросли и их разобрали знакомые. Теперь я знал, что когда Беня родит еще котят, то одного, самого лучшего, они обязательно подарят мне. А еще у них есть большая кукла, она ходячая, точнее, раньше была ходячая, что-то там у нее сломалось, Лева обещает починить, но ему все некогда.
Дверь квартиры нам открыла болезненного вида женщина. Увидев ее, Лева заволновался:
– Мама, зачем ты встала, доктор сказал, что тебе нужно лежать.
– Не волнуйся, сынок, мне уже лучше. «А это кто? – спросила женщина, кивнув в мою сторону, – почему меня никто не знакомит с этим красивым молодым человеком?» – Она улыбалась, но часто дышала.
– Это Саша, Левин друг, – наперебой затараторили близняшки. Потом одна из них авторитетно добавила: «Они учатся в одном классе», – на что другая с серьезным видом возразила:
– Нет! Его Лева на улице нашел.
– Лева, что у тебя с лицом? – Встревоженно спросила женщина.
– Ничего серьезного, это я случайно ударился о Сашину голову, мы оба неудачно одновременно нагнулись. Женщина внимательно посмотрела мне в глаза и после непродолжительного молчания сказала:
– Друг – это хорошо! – и, обращаясь к Леве, добавила: – Это хороший друг, Лева, береги его. – Затем повернувшись ко мне представилась, – а меня зовут Фаина, я мать этих детей. Что мы стоим на площадке, а ну проходите в квартиру. Мойте руки, сейчас я на стол соберу.
