Страница 2 из 7
Колян с Ваняткй утащили телка на лужок за огородом и привязали его за вбитый отцом кол. Там он и будет пастись, а их дело – посматривать да пойло носить, как мамка прикажет.
Выполнив первую часть поручения, обстрекав обласканные бичом места крапивой, в которую заволок их любопытный телок, и, почёсывая их, они забрались на сарай. Оттуда открывался обзор на все четыре улицы деревни Черемшанки, на речушку, с таким же названием, на просёлочную дорогу, ведущую мимо колхозных дворов и кузни в далёкие заманчивые края между берёзовыми колками, полями да полянами.
Какое же это было наслаждение смотреть на мир, чувствовать запахи, видеть необъятное небо, слышать разные голоса: людей, животных, птиц – и мечтать!
Куда только ни заносили мечты! Семилетний Ванятка слушал, открыв рот, а Колян расписывал то будто он едет в Африку, то поступает в моряки, а то, как сказочный богатырь, спасает красавицу.
Вот и на этот раз Ванюшка сел, обхватив колени, и был готов слушать брата. Но недавний четвероклассник заинтересовался соседским подворьем. Там, из дома, вышла учительница, Лидия Семёновна, хорошенькая незамужняя девушка, предмет воздыхания безнадёжно влюблённого Коляна. Она была в настоящее время той сказочной красавицей, которую он всё время «спасал» и о которой никто не догадывался. Лидия Семёновна по тропке от крыльца направилась в будочку возле сарая – в туалет. Почти такие же два стояли во дворе деревянной одноэтажной сельской школы, только там очков было по три – для мальчишек и девчонок. Она скрылась на некоторое время и вышла, обдёргивая ситцевый халатик.
Колька был убит. До этого он и представить себе не мог, что Лидия Семёновна, как все, справляет нужду, ему и в голову не приходило, что она может есть не конфеты, а лук, чеснок и сало. А вот и самое страшное – она ходит в туалет. Он сразу разлюбил месяца три как появившуюся в школе неумелую, но милую горожанку, от которой даже пахло по-особому. Ничего не сказав брату, он молча стал слезать с крыши.
– Коль, Коль, а болтовню (так они называли свои мечтательные детские фантазии), – заканючил Ванька.
– Отстань. Не до тебя! Не ходи за мной!
Он поднял на братишку мокрые и почему-то несчастные глаза, ступив на сколоченную из жердей лестницу. Это и пригвоздило отзывчивого на чужие переживания и горе Ванюшку. Оказавшись на земле, Колян помчался за огород. На душе у него было тяжело. Он плакал от неразрешимого вопроса.
Ванятка посидел в одиночестве недолго и, увидев Егора с Антоном, идущих после полива, окликнул их и сообщил, что Колька куда-то умчался с мокрыми глазами. Им пора было идти на курсы трактористов, там учились оба. Но надо узнать, что произошло с брательником. Егор махнул Антону:
– Я щас, я знаю, где он. Иди. Следом буду.
Он свернул в заросли полыни, в рост человеческий, что вымахала на пустыре за баней, где ребятишки, с корнем выдернув растения, проложили ходы, устроили себе жильё – и порой – не загонишь на обед! – бегали, орали, ссорились, хлопотали – занимались своей ребячьей жизнью всей деревней по целому дню.
– Коля-ан! – крикнул Егор, зайдя в душно пахучий зелёно-седой массив. Приученный с детства присматривать за младшими, он не на шутку встревожился, почему плакал брат.
Навстречу ему из полыни выскочила заполошная курица, успела, однако, снестись где попало: «Матери сказать, чтобы проверила, вот где яйца теряются», – подумал Егор. Братишка, как он и предполагал, был там. Услышав его голос, Колян поспешно размазал руками в цыпках слёзы по щекам и поднялся из зарослей.
– Чего ты тут? – грубовато спросил Егор, окинув заботливым взглядом.
– Так… Я, братка, видел, как Лидия Семёновна в туалет ходила, выдохнул жалостливо и с огорчением из самой глубины.
– И что?
– Я думал она не ходит! А она…
– Эх, ты, думал… – улыбнулся Егор, – Это же нормально! Все живые из одного теста слеплены. Закон такой в жизни есть. – Прижал лобастую головёнку к груди по-отцовски, почуяв упрямые жёсткие волосы под рукой, про себя подумал: «Ишь ты, в ту же, что и я, втюрился. Трудно берёзку не заметить среди деревенских девчонок».
– Ладно! Разберёшься, Ромео, – успокоил братишку.– Я в контору, на курсы, а ты, давай, жги к Ванятке. Башкой думай – как батя говорит, – прежде чем расстраиваться, по-мужски думай, не по – бабски. Понял?
– А как не по – бабски?
– Бабы, женщины, – поправил себя тут же брат, – огорчаются сначала, а потом думают, а мужик сначала обдумает, а потом сердце подключает.
Егор замолчал, будто проверяя внутри себя только что сказанное, добавил:
– А, может, и не так. У батьки спроси.
Оба вздохнули. И в этом общем вздохе, было больше взаимопонимания, чем в словах. Но и в огорчении и во взаимопонимании пряталась тайна из тех, которые, несмотря на неуловимость, укладываются в памяти и влияют на доверие людей. Кольке стало легче, оттого что брат не посмеялся грубо, как бывает, а так… поговорил, даже посочувствовал, и он потихоньку побрёл к Ванятке, а Егор – по своим делам.
Глава 6. Тихое счастье Марии
А Мария в это время уже кормила сыночка в маленькой дальней спаленке, где сбоку супружеской кровати на крюке висела зыбка. Сидя на постели, она держала годовалого младенца у груди и посматривала в окно, за которым покачивались ещё не цветущие высокие мальвы, и ясное солнышко всходило, но пока не заглядывало в комнату всем своим лицом и не осветило все углы. Малыш тянул титьку крепко, ещё и ручонкой толкал. Уже большенький, топает, но если торопится, падает и ползёт. Везёт им с мужем на пацанов.
Мать худела, когда кормила очередного! С возрастом потеряла девичью округлость и тела, и движений. Тяжёлый быт и дети рано лишили её прежней свежести. Но в счастливые, тихие минуты она нежнела и светлела душой и лицом. Думалось о жизни хорошо. Гладила по головке сыночка, мурлыкала колыбельную без слов, шептала ему заветное, что естественно вплетается в настоящую, женскую всеохватную любовь.
Сегодня ей что-то неспокойно. Не из-за огурцов – скорее, из-за недоброй сношенницы Нины, с которой столкнулись в нижнем, у реки, огороде – да и кого бы ни задели слова:
– Ну, как ваш последышек? И что ты одних пацанов рожаешь, Маша? Старики говорят: пацанов много родится перед войной. Ты у нас прям на всю деревню первая по этому показателю.
«А войн-то народу достаётся. И сейчас ещё то ли банды, то ли армии то там, то тут устраивают засады, набеги, разбои. Недавно в Баево, по слухам, убили милиционера с уполномоченным. Если раньше двери не запирали и каждому человеку при встрече радовались, то теперь всё по-другому. Страшно. А жить хочется и детишек на ноги поставить», – Мария тряхнула головой, прогоняя тяжёлые мысли.
Кстати заскрипела и хлопнула входная дверь. Это прибежала Маруся, дочка Никишиной Нюры.
– Нянька (так она зовёт Марию с раннего детства), мамка послала за солью. Купим – отдадим.
– Тс-с, – приложила палец к губам «нянька», – Может, поспит ещё, глазки закрываются. Опнись, присядь ненадолго. Дам.
Бог своей дочкой не наградил, может, потому она так любит белобрысенькую Марусю, внучку мужа, которая всегда добавляет какую-то свою весёлую суету в любом месте. В прошлое посещение, неделю назад, смышлёная девчоночка рассказала о детской потасовке, и сейчас Марии пришло на ум расспросить её об одной неясности в нехитром рассказе, над которым нахохоталась до упаду. Насмешила Маруся подробностями, как они дрались с братом Ванькой – сначала верх брала она, потом он гонял её, чтобы наказать за дразнилку. Додумалась в ответ на его такую же, обидную. Он схватил её, когда она, обежав от него по периметру огород, заскочила в избу, свалил на кровать и ну, трепать, а она пятками его, пятками, куда попало, и – отбилась.
– Марусь, – опустив спящего малыша в зыбку и пряча грудь, тихонько обратилась к ней Мария, – ты рассказывала, как вы с Ванькой дрались-то, а ты его пятками победила. Скажи-ка, ты в трусах была или нет? Ой, – устыдилась тут же, – согрешила с тобой!
Маруся прыскает и убегает аж в сенцы, чтобы не разбудить маленького и там, раскрасневшаяся, когда Мария настигает её, хохочет, не в силах сдержаться:
– Нянька, – без штанов! Да это пустяки – он от злости ничего не видел.
Мария машет руками и смеётся вместе с ней до слёз:
– А вдруг от стыда сдался?
– Ну, и ладно! – парирует озорница, – Не ослеп же!
Марии всего – то тридцать два года. В светло-русой косе, закрученной на шее узлом, ни сединки. Глаза – спокойные, голубенькие, губы розовые, нетонкие, чаще крепко сжаты. Она вплетает редко своё мнение в канву жизни, больше слушает доброжелательно и доверчиво. Молодая ещё, готова и смеяться, и петь, а давно уже, с 16 годков – жена и хозяйка. Одно утешение – муж не обижает. Мария зовёт его Никишей. Только она одна так к нему обращается. И всем детям в семье ласковые имена она давала. Имечко от доброго сердца как прикипит. Глядишь, и соседи кличут её детей так же: Володюшка, Нюша, Антоха, Егорушка, Колян или Коляша, Ванятка, Гришаня. Права в этом мать: такое обращение мягко обязывает детей быть хорошими.
И, наверное, в трудные минуты жизни приснится им когда-нибудь, как мама Мария зовёт певучим голосом по имени. И тепло им будет от таких снов.
Глава 7. От перемен не отвертеться
А Никита Калачёв нехотя тащит хомут в колхоз. На душе муторно, ведь долгожданное благополучие отдаёт своими руками. Мечтал за зиму обновить всю упряжь и начал с него, с хомута. Кожи купил на обшивку, потник приготовил. Клещи, решил, будут берёзовые. Заказ сделал шорнику из соседнего села – мастеру доверил. Сбрую наметил сшить сам. Терпеливо ждал радости, что весной нарядит Карьку во всё новое. Потратил десять рублей, весь заработок за сложенную печь-боярыню в доме Гороховых. Хомут-то справил, а прочее задуманное, так и не осуществил. Изрядные помехи возникли – государственное переустройство началось. От перемен не отвертеться! Время несётся, а жизнь, с одной стороны, бушует, а с другой, в семье, в доме, – стоит как вкопанная. Усложнилась. Началось обобществление – то есть организация крестьянских коллективных хозяйств советской властью, сокращённо – колхозов. Коллективное объединение из самых бедных уже создано в Черемшанке, но председателем назначен человек временный, не из своих, из другой деревни.
Много слухов ходит о раскулачивании, которого боятся – вдруг сошлют в самые дальние медвежьи углы России, и – кукуй. Вот и вступают в «артель», так называют люди деревенские крестьянские объединения. Их село в этом деле среди отстающих по двум причинам: далеко от райцентра расположено и невелико – дворов семьдесят всего.
Первого марта в Черемшанку из Питера рабочий с семьёй приехал. Удивились деревенские: «С какого квасу явился? Неужто сам в их глухомани жить захотел?»
Поселили его в оставшемся без присмотра белогвардейском доме, слева от усадьбы Калачёвых, расположившейся в середине короткой улицы, спускающейся к Черемшанке, к тому месту, где табун перегоняют через речку на пастбище. Никите и невдомёк было, какую роль сыграет приезжий в его судьбе. Помогал ему по-соседски, как положено. Огород перед посадкой тальником оплёл, заметив в этом деле полное неумение горожанина. Молоденькую дочку нового соседа, которую учительницей в школу взяли, подбадривал:
– Не тушуйся, девонька! Детей учить надо. Взрослые и то ликбезы проходят.
А жена у соседа тоже образованная, но в школу не согласилась. Библиотеку начала собирать, взрослых учить грамоте.
До приезда питерских в деревенской четырёхклассной школе была одна учительница. На дальнейшую учёбу детишек везли в другое село. Двое из Никитиных сыновей, Егор и Антон, окончили по семь классов, для чего в Баево, у Николая, его двоюродного брата, по три года жили. А дома бы учились – какая красота! Теперь вот ещё грамотная добавилась, глядишь, семилетку откроют. Сам-то Никита случайно читать и писать выучился, у попа тамошнего, где жили. Тот заметил любознательного и возился с ним по охоте, ни копья не взял за обучение. Хоть и малая грамотёшка, а всё-таки пользу давала – Святое Писание сам читал. Никита убеждён, что его пацанам грамота тоже пригодится. Старший сын, моряк Володя, тоже учён, потому и во флот попал.
С появлением питерского в деревне участились сходки да собрания. В них участвовали агитаторы из Баева, а то аж из Барнаула. Орали, спорили на этих сборищах в конторе до хрипоты. Никите, как и многим, непонятно, как можно нерадивых с работящими объединить. Да кто ж из них, из организаторов городских, поймёт крестьянскую жизнь, крестьянского труда не нюхавши.
Черемшанка издавна не едина, староверческая (коренная) и православная (приезжая). Люди до революции отличались ещё по трудолюбию, умениям, а семьи – по числу едоков да по земельному наделу. Но крепких хозяйств и четверти не насчитывалось. Скотины раньше поболе держали. Было у иных и по две коровёнки, как у Калачёвых, но это же на сколько душ. Лошадные тоже имелись. Но теперь полно безлошадных.
Как только смута поднялась, так всё искорёжила, что жить удавалось, разве себя забывши. В двадцатых годах мужчины уходили в партизаны, чтобы защитить свою землю от Колчака да чехов. За то белые деревню сожгли, пришлось заново строиться. Старая улица только на песках уцелела. И вот снова пертурбация…
Сосед питерский тихонько обосновывался по май месяц. И тут очередной уполномоченный предложил его в председатели. Вот те на – руководить приехал! Голосовали «за» – «грамотный», «партейный».
А скрытный какой Семён Кузьмич Зубов оказался! На таком условии и приехал: «Сначала разберусь, что да как. Смогу ли? Боязно браться за то, чего не делал». К тому же случалось: ликвидировали партийных организаторов весьма жестоко.
До вступления в должность приезжий вёл с крестьянином-соседом разговоры бытовые, домашние. А тут начал всё чаще затевать после собраний, когда возвращались ночью домой, речи о планах партии. Никита и не подозревал, что у кого-то насчёт человека планы могут быть. Какие планы? Некому их, кроме самого мужика, строить. Нет, зудит и зудит Зубов. На том в пух и прах разругались однажды.
– Ну и ну, – сказал Семён Кузьмич, – тёмный ты мужик, хотя кое в чём и соображаешь.
– Ты что ли светлый?
– Я – рабочий! А кто революцию сделал? Кто мир от монархии освободил? Бога ещё вспомни! Он помог тебе? – придрался он, да так сердито пообещал: – Мы вас и от этой зависимости спасём!
Но мужик в карман за словом не полез:
– А я, хоть и маловато, да собственным умом всё ж таки маракую. Бог землю сотворил. От земли я и живу! Он мне не мешал. А ты хочешь и землёй, и мной распоряжаться? И от этого мне счастье будет? Умный выискался! Ещё и на весь мир замахнулся!
– Ещё раз тебе говорю: я – питерский рабочий и большевик. Руки видишь? – Сунул прямо в лицо такие же, как у крестьян, грабары. – Вот этими руками жизнь свою строю, а не уповаю. Кто из нас быстрее до счастья дойдёт? И не один я, а с партией!
– Ишь ты! С партией! Начальников всё больше – работников всё меньше! Да как вы можете скопом моё счастье углядеть?! С какого панталыку? Откуда оно возьмётся? Как солнышко, выглянет и спрячется. А нам, мужикам, без бесперечь лямку тянуть надо, чтобы жить. Другого способа нет и не будет.
Ничего не ответил питерский. Сверкнули очами друг на друга соседи и пошли рядом, но с тех пор как будто и не сближались.
Объявились две правды. И вот ходят порознь.
Но Семён Кузьмич убедился, что деревню из ямы вытаскивать надо и что деревенские мужики – те же труженики. И сосед его Калачёв такой.
Никиту подтолкнули вступить в колхоз не агитаторы, а произошедшие перемены да сомнение, как жить, да вера в способность народа объединяться в противостоянии бедам. Думал, думал и вступил.
Примечание
Либез – ликвидация безграмотности, процесс борьбы с неграмотностью населения после революции.
Большевики —
Глава 8. Калачи
Никита не отсталый и косный, как бывают мужики крестьянского корня, для вида – простота сермяжная, болтун – баешник, а внутри закалённый жизнью, думающий мужик. Высокий, сухопарый, уже седой, старше жены лет на семнадцать. Он приехал в Черемшанку в конце прошлого века из-под Курска в составе большого семейного клана, овдовел, остался с двумя ребятишками, годков десяти – дочь Нюра, Нюша – как жена Мария зовёт, да малолеток – сын Вовка. И он, и дядька Тихон, и родной брат Михаил, и двоюродный Николай, что в Баево поселился, рослые, сильные, характерами не то что упрямые, а скорее твёрдые. Никиту послушавши, «на алтайские просторы „позарились“ и на то, что крестьянину вольнее здесь». Никита потому и чувствует на себе ответственность, что за ним родственники потянулись.
В Черемшанке устроили им проверку на пригодность, подселив сначала к одиноким да малосемейным. Велено было им за ночь печь сложить и затопить, на таком условии землю дадут. Втроём кирпичную соорудили, на рассвете растопили, дым из трубы пошёл, местные, что вечером обзывались "– приехала расея засеря», утром, увидев, что задание выполнено, проверили и согласились, что деловые мужики приехали. Осталось воспоминание, как курские земельный надел хапнули. С той поры и звали Калачёвской или Никитовой хаповкой.
«Мы – Калачи тёртые, в жизнь упёртые. Нападать не нападаем, и битыми не бываем!» – таковыми себя осознавали, так говорили при знакомстве. И звали их, по преимуществу, Калачами.
После смерти жены Никита посватался к сироте Марии, рассудив, что для него это лучший выбор. Жалел её, а детей, и от первого супружества родившихся и совместных, учил уважать мать, не позволял и разу ослушаться.
Все Калачёвы и за помощью, и за советом – к нему. А не раз бывало, что поднимал он всю родню на подмогу кому-нибудь, и сам первый участвовал. Родственники посмеивались: «Никиту не остановить теперь, пока до благополучия не доведёт!» Сам он притыкался к дядьке Тихону Воробьёву – за умом, а за дополнительной силой – чаще к брату Михаилу.
Жила семья Никиты Калачёва небогато, но надёжно. Жена оказалась характером кроткая, а в делах сноровая: и за огородом ходить, и лён сеять, и ткать, и прясть. Сам он, кроме земледелия, и сруб мог поставить. Много чего ещё умел: сшить удобную повседневную одежу, обувку какую-никакую стачать, хлебы испечь, печку-барыню во всю русскую избу воздвигнуть. Оба трудились тяжело и много. В деревне его звали чаще, чем Калач, Никитой Запалючим и за характер, и за трудолюбие. Утро чуть начинается, глядь, а он, плечами вперёд уже рассекает пространство, куда-то бежит по делам.
Сила, ловкость да работоспособность – вот на чём держался. Что ещё надо? Бога в душе, чтобы себе и людям жизнь не испортить и сохранить здравый ум. Так думал Никита Калачёв, а жизнь перевернулась. Который год смотрит он на неё, и понять до конца не может. Особенно, с чего это так резво новая власть на каждого мужика накинулась – никуда от неё не деться. Дерут тебя, как сидорову козу. Алтай – это ж какая даль и от Питера, и от Москвы! Ан, нет, трясут мужичков за грудки. У него уж и поговорочка готова: «Нам от новых властей не спасти своих костей» взамен прежней – «Вшей гнобили, шубу спалили», которая была приговором революции, и на которую однажды весьма отрицательно отреагировал Семён Кузьмич.
– Здорово, Никита Лукич! Куда это ты с хомутом торописси? В три погибели согнулси, – окликает догнавший его невысокий колченогий мужик.
– Нос к земле тянет – вот и согнулси, – передразнил Лупана, – Всю гордыню мою перевесил.
– В колхоз-то записалси?
– Один я что ли записался? Куды крестьянину от земли деваться? Колхозы землёй заниматься будут. А ты, Лупан Гаврилович?
– Погожу ещё малость. У меня, ты же знаешь, сын Макар где-то скрывается с «недобитыми» белыми. Кто они, бандиты или армия, не понимаю. Начальство не знает, поди. Молчи, тебе только сказал, весточка от сына была – забегал один вчерашней ночью.
– Не думаю, что не знает, – откликнулся Никита. Ждут чего-то. Я-то не скажу. Сам не брякай.
У конторы они застают нескольких односельчан.
Председатель Семён Кузьмич, в пиджаке, в отличие от мужиков, одетых в зипуны, в полвосьмого бодро врезается в толпу. С одним здоровается за руку, остальным кивает.
– А вы, Никита, – приостанавливается и добавляет, – Лукич, хомут несите на конюшню, там вам и справку дадут, что сдал. Обратился на вы, официально – дуется за то, что мужик «собственным умом маракует». Секретарь открывает навесной замок, и вместе с председателем и приезжим из района они ныряют в контору. Через мгновение он снова появляется на крыльце и приглашает:
– Лупан Гаврилович, а зайдите к уполномоченному.
– Ну, вот, – исподволь зыркнул Лупан на всё ещё медлившего идти на конюшню Никиту Лукича, – началося!
Тот ответил мимолётным понимающим взглядом и пошёл прочь.
Глава 9. Молчун и Запалючий
Восток разгорается всё больше. Солнышко весёлой розовой полосой отделяет на горизонте землю от неба. Поглядывают туда крестьяне – хорошей погоде радуются. Черемшанка негромко звучит петушиным пением, гусиными вскриками с речной заводи, плеском, когда птицы плюхаются в неё, собачьим брехом, мычанием, скрипом и хлопаньем калиток. День всё больше входит в трудовое русло, заполняется обычной жизненной маетой, на которую люди тратят все свои силы, чтобы соответствовать природному расписанию, несмотря ни на какие перипетии. Весь их опыт диктует, что иначе и быть не может. «Помирать собирайся, а рожь сей», – учит крестьянская мудрость.
Знакомая мужская фигура, в кепке и тёмной рубахе на выпуск, появляется из одной избы и двигается посредине главной улицы навстречу Никите Лукичу, не размахивая руками. Это братка Михаил.
– Здоров, Никита! – протягивает первым руку младший.
А тот, переложив хомут подмышку, правой любовно трясёт его шершавую хваталку:
– Будь и ты здрав, Миха! Куда?
Михаил младше Никиты на десять лет. Чуть ниже его ростом, плечами круче, волосом тоже сед, лицом тёмен от солнца, бритый. Всё крепко в его внешности, тяжёлый подбородок, мощная шея. В отличие от брата в глаза собеседнику глядит редко да и собеседников не ищет. Молчун. Так их и различают. Кто ссылается на Калачёвых, обязательно уточняет – «Молчун» или «Запалючий». На этот раз братишка смотрит на Никиту буром:
– В коровник колхозный. Скотничать. И Нинка моя туда же рано убежала, доить. Всякий день плачет по Жданке нашей, уж месяц как. Тебе одну коровёнку оставили, знамо, из-за детишек. А у меня… не семеро по лавкам, забрали единственную, —произносит медленно, с нескрываемой досадой.
Он живёт со своей завистливой и тщеславной женой Нинкой и любимым поздним ребёнком – сыном «Димитрием» – так супружница выговаривает имечко отпрыска. Чадородием не страдающая, она наделена чрезмерной сварливостью да болтливостью – редким в Черемшанке женским качеством. Никого мимо себя не пропустит без «комментариев». Только сам Михаил и может урезонить жену. А Никита за лучшее почитает с ней не связываться. Умную женщину можно и послушать, а эту… А ведь мог и высмеять так, что надула бы губки-то. Но нет! В своё семейное – разлад не вноси! И, вообще, он чаще в свой адрес что-нибудь ляпнет, насмешит до колик. Про других чего распространяться? Не умно.
