- Флейты?! Ты имеешь в виду трубы?! Дурак, ты подглядывал за ними!
- Соблюдайте субординацию, сэр! – грубо ответил я. - Что значит «подглядывал»? Я просто спросил вас о…
Он начал теснить меня к двери, крепко держа за руку.
- Убирайся! - взвизгнул он. - Уходи, пока не принес это сюда! Уходи!
Он вытолкнул меня, растерянного, чтобы что-то предпринять, кроме как отступить, за дверь, и я слышал, как в замке повернулся ключ, затем стук дерева о дерево, когда он задвигал тяжелую скобу на место. Я повернулся и сердито зашагал домой.
Когда я думал об этом, мне казалось, что это больше похоже на звуки свирелей, чем на звуки флейт. Я слышал их в лесу вокруг себя, когда шел домой. Они доносились не с какого-то одного направления. Ветер был слабый, и поэтому мне послышалось, что музыка доносится отовсюду: из леса, с темных пастбищ, с самых верхушек деревьев.
К вечеру она стала громче и пронзительнее и, как будто, звала более настойчиво, поэтому еще больше раздражала.
На следующий день я собрался ехать в город и собирался кого-нибудь расспросить об этом более подробно.
Энстон Холлоу, 9 апреля
Это стало невыносимым. Прошлой ночью я снова беспокойно ворочался, не в силах уснуть из-за этой чертовой коко-фонии деревянных духовых инструментов. Утром я проснулся с покрасневшими глазами, уставший, и обнаружил, что ночью какой-то дурак позволил своему стаду преодолеть барьеры и наводнить мою прекрасную лужайку.
Мой тщательно ухоженный газон сто раз был изрезан и искривлен следами овечьих копыт: «Черт возьми! После завтрака я отправляюсь в город и устрою небольшой переполох!»
Позже
Что происходит в Коттсуолд-кум-Ли? Мэтьюз опередил меня, распространил какую-то лживую ересь, которая сделала меня изгоем.
На главной улице этого крошечного городка никогда не бывает много людей, но в тот день здесь вообще никого не было. Даже домохозяйки, делающие покупки, сидели по домам. Не было даже возницы, погоняющего свою упрямую клячу по неровной мостовой.
Куда бы я ни пошел в городе, везде натыкался на закрытые двери и окна со ставнями, из-за которых на меня с тревогой смотрели бледные лица. Лавки торговцев походили на пчелиные ульи, в которые крались тайком покупатели. Только гостиница сохранила следы своей прежней деятельности, но и здесь я обнаружил атмосферу застывших размышлений и трусливого ожидания.
Я зашел в общий зал выпить кружку пива и спросил хозяина гостиницы, не видел ли он Мэтьюза. Он не видел. Затем я спросил, не жаловался ли кто-нибудь в городе на цыганскую музыку. По какой-то странной причине мой вопрос, казалось, поверг его в смертельный ужас. Он сунул мне пиво трясущимися руками, повернулся, не дожидаясь моих двух пенсов, и выбежал из комнаты.
Кроме меня, в комнате был только один человек, - старик, который обратился ко мне со странным вопросом в первый день, когда я переехал в свой новый дом.
Я обратился к нему с расспросами, но получил лишь невнятные ответы. Да, он слышал музыку. Да, он знал ее природу. И ему не было нужды объяснять мне, кто или что вызвало это. И я сердито сказал:
- Послушайте, старина, это уже чересчур! Клянусь, я ничего не смыслю в этой музыке, во всяком случае, не так много, как вам может показаться.
- Я предупреждал вас об осторожности, - захихикал он.
- Но, Боже милостивый! – взбесился я, думая, что теперь имею право быть любопытным. Музыка нарушает мой сон. И никто не говорит мне, кто за это в ответе. В моем поместье поголовье овец, и мой газон изрыт копытами…
- Копытами? - Перебил он.
- Да.
Он поднялся на ноги и заковылял к двери. Потом он вдруг оглянулся и сказал через плечо:
- Посмотри еще раз, незнакомец, - сказал он. - Может быть, это отпечатки не овец, а коз?
- В Котсуолде нет козьего стада! – Вырвалось у меня, но в тот момент я разговаривал с пустотой. Старик исчез.
Я снова устроился за своим столом и попытался сосредоточиться на романе. Я дочитал половину первой главы, и это было худшее, что я когда-либо писал. И неудивительно, я ведь даже не слышал собственных мыслей. Еще светло, до заката оставалось несколько часов, но свирель уже зазвучала. Она звучала отдаленно и навязчиво, и было нечто жуткое в этих цыганских мотивах. Казалось, что они что-то обещали, что-то неопределимое, далекое, но, в то же время, до боли близкое. Музыка то усиливалась, то затихала в мягком дуновении ветра. Она манила, и в то же время отталкивала, она заставляла думать о прошлом, о том, что лучше было бы забыть: об экзотических удовольствиях, которые, однажды попробовав, никогда не забудутся, о фрагментах снов, которые оставались навечно в мягкой меланхолии полусна.
Мне она не нравилась и сильно раздражала.
Энстон Холлоу, 10 апреля
Овцы, или козы, или кто там они, вчера вечером снова вытоптали мой газон. Я знаю, что они это сделали, потому что бедный старина Долфин вчера весь день трудился как вол, устраняя ущерб, нанесенный во время их первого визита.
Это позор. Хуже того, это преступление!
Это не должно повториться. Я обнесу газон проволочным забором.
Долфин был обеспокоен. Он волновался, что Белль не очень хорошо себя чувствовала. Сначала она жаловалась на то, что находилась как в заключении, за городом, вдали от прессы и суеты лондонских толп. Потом она стала капризной, замкнутой и слишком эмоциональной и он опасался, что она совершит какой-нибудь необдуманный поступок или сбежит.
Марта тоже нервничала. У нее были круги под глазами. Я боюсь, что эта ночная музыка превратит нас всех в невротиков.
Почему я так жалуюсь, когда весь мир за окном пробуждается вместе с весной? Распускаются ранние цветы, деревья уже нарядились в свои первые полные изящества желто-зеленые наряды. Мягкие ветры шепчут о том, что наконец-то пришла весна, что зимнему сну пришел конец. В поцелуе солнца появляется больше тепла, в утренней росе - новые искорки, в аромате растительности - изысканный аромат. Даже отдаленный звук свирели казался частью этой красоты.
Я испытал почти языческое желание стать туземцем, сбросить свою одежду, поваляться на зеленой траве, бросаясь, кувыркаясь, целуя зеленеющую землю.
Энстон Холлоу, 12 апреля
Это просто день, полный разочарований.
С утренней почтой пришло сообщение от лондонского аналитика. Он с сожалением сообщил о том, что проба воды из моего колодца достаточно чистая, но непригодна для питья, в ней было высокое содержание серы.
Но я не терял надежды. Здесь, должно быть, какая-то ошибка, я никогда не слышал о залежах серы в этой части Англии. Моя энциклопедия поддерживает меня в этом мнении. Я решил взять новый образец и отправить его другому химику.
Долфин и Марта пережили разочарование еще более сильное, чем мое собственное. Последние несколько дней Белль была в плохом настроении. Утром мы проснулись и обнаружили, что она покинула нас и, предположительно, вернулась в Лондон.
Когда и как она ушла, мы не знали, и, должно быть, это произошло ночью. Соблазн лондонской жизни был для нее слишком велик. Она даже не взяла с собой свой гардероб, только ту одежду, которая была на ней. Долфин подумал, что она хотела остаться со своей тетей Корой в Кенсингтоне и этим же утром я написала тете, и попросил связаться с нами, как только Белль приедет.
Долфин очень расстроился, но я заверил его, что мы прекрасно справимся и без нее, и если она будет счастливее в городе, то это самое подходящее место для нее.
Третьим разочарованием стала неспособность нового забора отгонять бродячие стада по ночам. Моя некогда прекрасная лужайка превратилась в настоящий позор. Овцы или козы, я намерен был положить этому конец и со следующего вечера мы с Долфином решили по очереди охранять поместье. Я подумал о том, что пара метких выстрелов смогли бы отпугнуть это наглое стадо.
Энстон Холлоу, 13 апреля
Ночная музыка стала доноситься все ближе к дому. Мы с Долфином собрались посмотреть, не забрались ли, случайно, незваные гости на нашу территорию.
Новостей о Белль из Лондона не последовало.
Энстон Холлоу, 14 апреля
Мы нашли Белль!
Она не поехала в Лондон по очень веской причине. Бедная девочка мертва!
Прошлой ночью мы с Долфином следили за поместьем, чтобы не спугнуть стадо, которые использовали нашу лужайку в качестве пастбища. Было решено, что я буду нести первую вахту с 10 до часу ночи, а Долфин должен был заступить на дежурство в час.
Во время моего «дежурства» ничего не произошло. Я сидел, положив ружье на колени и держа фонарик наготове, почти надеясь разглядеть этих бродячих животных. Ночь была приятно теплой. В музыке было странно то, что невозможно было понять, с какой стороны она доносится, и была громче и головокружительнее, чем когда-либо.
Это привело меня в ярость, но, в то же время, странное искушение околдовало мое сознание. Но ничего не произошло, а в час ночи Долфин сменил меня, и я отправился спать.
Прошло три часа, прежде чем я был грубо разбужен. В сознание меня привел грохот выстрела из дробовика и сердитый крик Долфина с крыльца. Я накинул халат и кирасы и выбежал на улицу. Джос мчался по лужайке в тщетной погоне за смутным, черноватым силуэтом, который я едва мог различить.
Я побежал за ним, в своем возбуждении лишь наполовину осознавая, что мелодия прекратилась, и что над Энстон-Холлоу нависла гнетущая тишина. Я бегаю быстрее Долфина и ему есть за что быть благодарным. Я поймал его на самом краю мелового карьера - еще шаг, и он с головой бы погрузился в глубину усыпанного щебнем котлована!
Я схватил его за плечо и развернул к себе.
- Берегись, идиот! - Закричал я. - Ты не видишь, куда бежишь?
Он увидел и вздрогнул. Выражение нетерпеливого напряжения исчезло с его лица, сменившись выражением внезапного страха.
- Боже мой, - бормотал он. - Боже мой! Я этого не видел, мистер Питер. Большое спасибо. - Затем раздраженно добавил, - Я даже не прикоснулся к этой штуке, не так ли?
- Очевидно, нет, - сказал я. - В чем дело? Что это было? Овца? Коза? Она была одна?
- Нет, сэр. Их было больше, но тот, за кем я гнался, был вожаком всех остальных. Это... — Он посмотрел на меня с некоторым испугом. - Это было немного похоже на человека, мистер Питер!
- Чушь! - Огрызнулся я. - В темноте не очень хорошо видно. Но куда же оно делось, должно быть, упало где-то здесь.
Я посветил в яму своим четырехкамерным фонариком, поводил им из стороны в сторону. Ничего не шелохнулось. Затем…
- Назад, сэр! - крикнул Долфин. – Там что-то есть! Что это?
Я слишком хорошо все разглядел, быстро выключил свет и сказал Долфину вернуться обратно.
Но он тоже успел разглядеть ту скрюченную фигуру, распростертую у подножия скалы. Он судорожно сжал мою руку.
- Белль! - он задохнулся. - Боже мой, черт возьми! Белль! - Его голос сорвался.
Я не мог утешить его словами. Тонкая полоска света с розоватыми краями окаймляла горизонт на востоке. Рассвет. Я медленно произнес: «Я спускаюсь, хочешь пойти со мной?»
Мы осторожно спустились по склону, чтобы не разделить участи несчастной девушки. У меня были мучительные видения, как она лежит там несколько минут... может быть, часов.. безнадежно крича в ту сторону, с которой ее не услышали. Но когда мы подошли к ней, этот упрек исчез.
- Она не страдала, Долфин, - сказал я. - Смерть наступила мгновенно.
Это было слабым утешением, но это было все, что я мог сказать. Ее тело было покрыто синяками, ссадинами, переломами в сотне мест. Рука была плотно прижата к ее глазам, как будто в тот последний, ужасный момент, когда она почувствовала, что летит вниз, она попыталась укрыться от этих зазубренных осколков.
Ее тело, головой вниз, лежало наполовину в одной из этих грязных луж со стоячей водой. Если бы она не погибла мгновенно, то все равно утонула бы. На лице застыла маска ужаса, - это было предчувствие приближающейся смерти. Долфин, всхлипывая, рухнул на ее тело, убитый горем, он причитал снова и снова: «Дочь моя! Белль! И я был зол на нее. Боже, прости меня!»
Я нежно оттащил его: «Пойдем. Мы должны оставить ее здесь, пока не вызовем полицию».
Он с трудом поднялся на ноги, и когда мы начали подниматься по склону, он оглянулся еще раз.
«Да, оставим ее здесь. Она любила цветы. Это подходящая могила для нее».
Я едва заметил то, что там, где она упала, дно мелового карьера превратилось в буйно цветущие джунгли. Огромные, кремово-белые цветы с малиновыми сердцевинами, переливающиеся, танцующие, покачивающиеся на утреннем ветру, чем-то напоминающие саму Белль. Ее нежная белая кожа была цвета их лепестков, а улыбающиеся губы - цвета их сердцевин. Их дерзкий танец был ее собственной дерзкой походкой...
Никогда еще в своей жизни я не видел женщину, которая была бы так убита горем, как мать Белль. Долфин не мог набраться смелости сообщить своей жене о смерти девочки, поэтому попросил меня сделать это. Я сообщил печальную новость как можно мягче. Ее глаза расширились, но она не произнесла ни слова. Какое-то мгновение она смотрела на меня, точнее сквозь меня, словно прислушиваясь к чьим-то словам издалека. В ее глазах появилось остекленевшее выражение. Она повернулась и, не сказав ни слова, ушла.
Я надеюсь, что время смягчит ее горе. Она сама молодая и привлекательная женщина. К тому же, симпатичная, с чувством юмора и полной грудью. Ее жизнь еще впереди, если только это горе не лишит ее всякого смысла…
Позже
Мало того, что трагедия помешала моей работе, я еще должен был выслушивать глупую болтовню человека, которому, в силу его образования и одежды, следовало бы знать все лучше меня!
Приехал констебль, осмотрел тело Белль и констатировал, что смерть наступила в результате несчастного случая. Ее привезли в дом. Приехал священник, чтобы совершить последние церковные обряды.
Закончив со своей работой, он зашел ко мне в библиотеку. Я не мог работать после того, что увидел.
- Сын мой, - сказал он, как только мы остались одни, - я пришел, чтобы сделать вам серьезное предупреждение.
- Да, отец?
- Мой вам совет, - веско сказал он, - немедленно собирайте вещи и уезжайте из Энстон-Холлоу.
Единственно возможная логика, которую я смог найти в его словах, была мне непонятна.
- Вы же не думаете, святой отец, что горожане возложат на меня ответственность за смерть Белль Долфин?
- Иногда я сам себя не совсем понимаю, сын мой. Нет, вы не несете ответственности за смерть девочки. Не в обычном смысле этого слова. Но в более глубоком смысле, возможно, вы виноваты.
- Что вы имеете в виду?
Он сделал паузу, с особой тщательностью подбирая слова. Солнечный свет, падавший сквозь оконное стекло, странно освещал его лицо:
- В этом доме не очень-то хорошо жить, сын мой. В Энстон-Холлоу действуют зловещие силы.
Зловещие силы. Его слова напомнили о предупреждении Брэннока, о кудахтанье старого барыги в гостинице. Я вспомнил все, что слышал ранее.
- В том, что вы говорите, есть доля правды, святой отец. Если старые грехи могут привести к тому, что дом станет злым, значит, зло есть и здесь. Я нашел доказательства убийства в гостиной. Расскажите мне об этом. Кто это сделал и когда это произошло?
- Это случилось много лет назад, еще до вашего рождения и до рождения вашего отца. Но город не забыл. - Он странно посмотрел на меня. - Меня самого не было в живых, когда это случилось, сын мой. Но я читал отчеты, и они говорят о том, что это сделал не человек, а некто извне!
- Что-то от... - Я замолчал, нахмурившись. - Простите, святой отец, но я поражен, что вы, человек Церкви, осмеливаетесь признавать существование сверхъестественных сил. Вы, верящий во всевышнего, доброго Бога!
- Да, добрый Бог. Но этот человек - глупец, который не понимает, что были и другие боги, менее добрые, которые правили землей раньше... - Я знаю, что выглядел потрясенным, - Я старый человек, сын мой, и не претендую на великие знания. Возможно, скоро я постигну истину этих тайн, но я точно знаю, что даже у Бога есть свои враги. Вера, истина и свет изгнали многих из них с земли. Но все еще существуют Врата... - Он посмотрел на меня мрачным взглядом. - Врата, через которые они могут пройти. И если эти Врата будут открыты…
Когда-то, много лет назад, здесь, в Энстонской лощине, открылись Врата. Бог, злой бог, одно имя которого осквернило бы мои уста, прошел через них, и я боюсь, что теперь Врата снова открылись для него.
Я вскочил на ноги.
- Это разговор сумасшедшего! - взорвался я. - Когда я переехал в Энстон Холлоу, в нем не было ни зарешеченных дверей, ни запертых окон. Я не открывал никаких дверей, это все часть заговора, направленного на то, чтобы изгнать меня из Котсуолда, только потому, что я американец. Иностранец. Мне стыдно за вас, отец. Потому что вы предали свою веру. А теперь я желаю вам доброго дня!
Он покорно поднялся.
