– В итоге ни любви, ни валькирии, – подводишь итог ты, – Так в чем же смысл?
Ты хотела задать совершенно другой вопрос, о том, откуда такие мифологические мотивы и не переживал ли сам Эрик нечто подобное. Но тебя ведет, отчаянно ведет на какую-то неуютную, темную сторону. Тебе хочется рассуждать об Эросе и Танатосе, и о том, насколько крепко они переплетены. И когда ты слышишь отголосок своих мыслей в том, что отвечает тебе Эрик, когда понимаешь, что он рассуждает о том же, своим глубоким голосом, его модуляциями добавляя нечто сакральное каждому своему слову, ты поднимаешь взгляд от страниц блокнота и от своих рук.
Он смотрит на тебя. Он выпрямился, вся его ленность, его ноги, вальяжно вытянутые в твою сторону, руки, расслабленно лежащие на подлокотниках – все это исчезает. Шторм, так долго хранимый под почти опущенными веками, рвется наружу.
– Когда любовь и смерть переплетаются в объятьях, когда силы, дающие и забирающие, сходятся на поле битвы, на белых ее простынях, когда ты падаешь, рассыпаясь, как тебе кажется, на атомы – ты рождаешься по-настоящему.
Только через несколько гулких ударов своего сердца ты понимаешь, что Эрик просто переложил в прозе текст собственной песни.
– Сумерки богов ни что иное, как начало нового мира. Никто не обещает, что он будет хорош, но, не попробовав никогда не узнаешь.
Ты прячешь взгляд, делая вид, что что-то пишешь.
– Раз уж вам захотелось пройтись по текстам моих песен, – невозмутимо, возвращая покой и своей фигуре, и своему взгляду, произносит Эрик.
Тебе не хотелось. Ты сама еще не совсем понимаешь, как свернула с проторенного, запланированного пути. Тебе очень хочется думать, что он тебя подначивает, проявляя свою бунтарскую, пропитанную роком и сексом, натуру. И ты переходишь к другому вопросу.
– Это правда, что вы работали продавцом в магазине своего отца? – как можно более невозмутимо произносишь ты.
Голос не срывается в дурацкую дрожь – и уже за одно это ты себе благодарна. Он ведь просто мальчишка. Такие мысли ты отчаянно навязываешь сама себе. Просто очень талантливый, популярный, но мальчишка. Чего же тебя бьет, будто током каждый раз, как он кидает взгляд в твою сторону?
– Это правда?
– Да. Я подрабатывал в секс-шопе на каникулах, после окончания старшей школы.
Тебе хочется задать вопрос «и как?», но ты просто фиксируешь его ответ и отвлекаешься на то, чтоб глотнуть воды. Тебя все еще не отпускают его очень мрачные размышления о природе любви и смерти. Это цепляет, глубже, чем тебе хотелось бы. Тебе ужасно хочется докопаться до природы такой вот его философии. Тебе хочется, чтоб его слова были не просто темой для песни, не просто частью образа – сейчас вполне себе невинного, за вычетом меняющегося из бури в штиль взгляда – тебе хочется, чтоб в этом всем и был он сам. Ты впервые за последнее время чего-то настолько сильно хочешь. И не для того, чтоб сорвать куш сенсационным разоблачением или чем-то таким. Ты сама еще не знаешь зачем. Может быть это то самое притяжение, о котором ты так часто читала, но с которым никогда еще не сталкивалась в реальности?
– Чего именно вы хотите, Алекс? – ты даже подпрыгиваешь на стуле, так неожиданно для тебя звучит этот вопрос, – Ментального стриптиза?
– Как вы догадались? – твой шепот сдает тебя с головой.
– Мне не надо гадать. Я и так все вижу…
Тебя обдает жаром. Неужели все так плохо? Неужели настолько явным для него является и твои нервы, и твои мысли – и вся ты.
– Я встречал таких, как ты, – Эрик понижает тон, заставляя и голос свой и что-то внутри тебя тяжело вибрировать, – Мне можно ничего не делать. Просто стать, как надо, и посмотреть сверху вниз.
Ты сама не понимаешь, почему молчишь. Мысли, тяжелыми баржами проплывают у тебя в мозгу, забиваясь пудовыми сваями куда-то глубоко и болезненно. Тело пробивает ознобом. Тебя просто завораживает то, как этот нежный лик, эти мягкие, припухшие губы, контрастирует с тем, что выплёвывается сейчас наружу.
– Ты просто эрудированнее других, поздравляю! Зашла с неожиданной стороны. Но я, знаешь ли, привык не тратить чужое и свое время. Так что давай кончать.
– Я не хочу, – тихо, едва слышно произносишь ты, не зная пока, как прервать это поток хлестких, бьющих тебя наотмашь, фраз. Надо же как-то из этого выходить, ты это понимаешь. И то, что всегда можно дать понять, любому человеку, что ты имеешь ввиду, объяснить, в конце концов. Только на это нужно время, и слова, и дыхание, которое не сбивается, и сердце, которое будет биться спокойно и размеренно. А у тебя этого нет, и ты тупо повторяешь это свое – ой какое сейчас жалкое: – Я не хочу.
– А чего ты хочешь? Ну, же, детка? Чего ты хочешь? Чтобы я тебя трахнул, не сходя с места?
Ты смотришь в его почти прозрачные глаза. Ты все понимаешь.
Глава 4. Эрик
Она с самого начала шла не туда.
Я это понял в ту секунду, когда вместо нормального, безопасного вопроса про вдохновение, тур, сцену или еще какую-нибудь безобидную хрень она полезла в тексты. Не по поверхности – сразу внутрь. В то место, которое люди обычно обходят, если не хотят нарваться на правду или хотя бы на что-то, очень на нее похожее.
Я сидел в кресле, слушал ее голос и чувствовал, как во мне медленно поднимается то самое опасное напряжение, от которого потом либо поешь лучше обычного, либо говоришь лишнее, либо ломаешь, потому что это не то, что надо было трогать.
Она цитировала песню так, будто не просто слышала ее. Будто она в ней жила. И это уже было неправильно.
Я слишком хорошо знаю, как люди обычно слушают мои тексты. Кто-то цепляется за красивый образ. Кто-то за мрак. Кто-то за секс. Кто-то просто хочет, чтобы ему дали готовое объяснение его собственной пустоте. У каждого своя маленькая сделка с чужой песней. Но когда человек задает тебе вопрос так, будто ему действительно важно, что ты там имел в виду, – это всегда хуже. Потому что иногда ты и сам не хочешь знать, что именно имел в виду.
Она спросила: в чем смысл.
И я вместо того, чтобы отшутиться, вместо того чтобы свернуть все обратно в безопасную зону, вдруг начал отвечать всерьез.
Вот этого нельзя было делать.
Я услышал собственный голос как будто со стороны. Медленный. Низкий. Почти спокойный. Но я-то знал, что это не спокойствие. Я-то знал, что так у меня так звучит обрыв. Так звучит момент, когда внутри что-то уже сорвалось и летит вниз, а снаружи еще все красиво держится.
Я видел, как она подняла глаза. Лучше бы не поднимала.
Взгляд у нее был такой, словно я только что сделал самую глупую вещь на свете – и одновременно самую нужную. Словно она наконец увидела во мне не то, что ожидала, а то, чего опасалась. И вот тут мне стало действительно трудно сидеть спокойно.
Потому что я тоже увидел. Не просто журналистку. Не женщину старше меня на десять лет, которая пришла делать свою работу. Не нервную барышню в кедах, которую Йолка тащила ко мне чуть ли не за шкирку.
Я ещё явственнее увидел человека, который слишком долго держал себя в руках. И у которого на лице, под всеми этими взрослыми интонациями, под профессиональной выучкой, под старательной собранностью, время от времени проступало такое беспомощное, почти детское напряжение, что меня от него начинало вести свосем.
Это было хуже любого желания.
Желание я знаю. С ним все просто. Тело либо хочет, либо нет. Его можно утолить, игнорировать, превратить в игру, в жест, в песню, в злость, в черт знает, что еще.
А вот это было не просто желание.
Это было снова, помноженное на два, очень дурное, очень мужское, очень не ко времени пришедшее чувство, что я тут должен быть взрослым. Что я должен остановить ее раньше, чем она надорвется на своем “я в порядке”. Что я должен вытащить ее из этой напряженной взрослости. Что мне хочется не взять у нее что-то, а наоборот – снять с нее все, что она на себя навесила, чтобы не рухнуть.
Ненавижу такие вещи. Особенно, когда они повторяются с усилением. От них всегда один вред.
Я попытался вернуть разговор в безопасное русло. Поддел ее за тексты. Она тут же схватилась за следующий вопрос, слишком быстрый, слишком правильный, будто сама испугалась того, куда мы свернули. Я ответил. Про магазин отца, про старшую школу, про каникулы. Врал, что держу дистанцию. Не держал уже ничего.
Она глотнула воды, уткнулась в блокнот, а потом снова посмотрела на меня.
И вот тут я окончательно понял: она хочет не материала. Ей хочется меня понять. Не образ. Не сцену. Не маску. Не готовую пошлую историю про рок-музыканта с дурной славой. Меня.
Я спросил, чего именно она хочет, почти грубо, но все еще надеясь, что она опомнится, отступит, спрячется за профессиональную вежливость, сделает вид, будто я все не так понял. Она ведь взрослая. Старше меня. Должна уметь. Должна знать, когда надо закрыть дверь и уйти.
Но она прошептала в ответ так честно, так беспомощно, так беззащитно, что у меня внутри все оборвалось. Или, наоборот, сжалось. Черт знает.
Я сказал ей, что и так все вижу. Это была правда.
Я видел, как ее тянет ко мне. Видел, как она из последних сил старается не дать этому лицу, голосу, телу, всему моему проклятому существу получить над ней слишком много власти. Видел и то, что именно это сопротивление и добивает ее сильнее всего. И еще я видел то, от чего мне самому становилось нехорошо: ей, кажется, не хотелось власти надо мной. Ей хотелось, чтобы я просто оказался сильнее того, что она так долго таскает на себе сама.
Я заговорил жестко, ниже обычного, почти лениво – и сам слышал, как за этим нарастает что-то совсем другое. Злость, да. Но не на нее. На себя. На то, что рядом с ней я впервые за очень долгое время не хотел ни красивой игры, ни легкой победы, ни привычной власти над чужим взглядом.
Я хотел, чтобы она перестала так держаться. Хотел, чтобы она сказала правду. Хотел, чтобы она не уходила. Все сразу.
Это уже был тупик. Поэтому я сделал то, что всегда делаю, когда становится опасно. Унизил.
Не физически. Даже не словом напрямую. Хуже. Я взял то, что между нами возникло – это ее растерянное, живое, честное притяжение, – и вывернул так, чтобы ей стало стыдно. Чтобы она, наконец, опомнилась. Чтобы разозлилась. Чтобы встала и ушла. Чтобы перестала смотреть на меня так, будто за этой всей сценической дрянью и правда есть кто-то, к кому стоит тянуться.
Я говорил и уже понимал, что делаю ей больно. Я видел, как ее знобит. Как мысли у нее будто вязнут где-то глубоко, и ей не хватает ни дыхания, ни слов, чтобы вытащить себя обратно.
И все равно продолжал. Потому что если бы остановился, пришлось бы признать, что хочу от нее вовсе не того, что сейчас пытаюсь вызвать. Не испуга. Не подчинения. Не этой дешевейшей, пошлой ясности, до которой так легко скатиться.
Я хотел, чтобы она осталась.
И хотел – Господи, как же меня это тогда взбесило – чтобы она перестала быть старшей, взрослой, правильной, сильной хотя бы рядом со мной. Чтобы мне позволили быть тем самым взрослым, которым я в жизни никогда не был толком ни для себя, ни для кого-либо еще.
С ней это желание было почти невыносимым. Поэтому я сделал его грязным. Проще всего испортить то, чего сам боишься.
Глава 5. Алекс
Ты могла бы мысленно назвать себя миссис Робинсон, могла бы бессчетное количество раз прокричать это имя своему отражению в зеркале. Ты и хочешь сделать это, ты веришь, что так правильно – выплюнуть самой себе и ему про разницу в возрасте, и поверить в то, что он младше, а ты старше и ты – в ответе. Крутишь и крутишь в голове ничего больше не значащую цифру. Ты напоминаешь себе, что, когда ты уже училась в институте, Эрик еще… о, вот об этом лучше не надо. Не сейчас.
Ты думаешь, что вытягивать себя таким образом – это правильно, до тех пор, пока он не оказывается рядом, пока не запускает одну тонкую ледяную свою ладонь за ворот твоего свитера, обхватывая шею, другую – сразу – за пояс джинсов. Он чувствует, как ты вздрагиваешь под его прикосновением, как бьется жилка под его рукой, как ты переглатываешь, судорожно вдыхая. Чувствует – и слегка сдавливает твое горло.
Отчаянно цепляясь за саму себя, за весь свой апломб ты отталкиваешься от его твердого плеча в глупой – ты это уже знаешь – попытке вынырнуть из этого всего. Цепляешься. И тонешь, сразу, в тот самый момент, когда его пальцы выуживают медную пуговицу из петельки. Она звякает, словно выкинув белый флаг. Ты закрываешь глаза. Остальное – только ощущениями, горячими, тягучими, такими, что опускаются от макушки вниз, туда, где так ловко и быстро работают его пальцы. Ледяная ладонь покидает твою шею, сжатия больше нет – есть движение, вниз и вниз, медленно, ядом по венам. Демонический аромат его кожи уводит тебя из реальности.
Всхлип. Ты не понимаешь, кто мог издать настолько недвусмысленный звук. Открываешь глаза: Эрик улыбается. Читаешь по губам «молодец, девочка». Краснеешь. И нет, не можешь сказать «стоп». Отчего? От того, что он, этот мальчик так умело, ни разу не запнувшись, снимает с тебя джинсы? Или от того, как, со знанием дела, он отодвигает край твоих незатейливых хлопковых трусиков? Или от того, как он буквально раскладывает тебя по кровати, давит там, где надо, проникает пальцами туда, куда тебе хочется до искусанных губ? Заставляет изгибаться и, сначала тихо, потом все громче и громче выстанывать его имя вверх, в украшенный гипсовыми розочками потолок.
Ты будто вся, целиком, собираешься вокруг этих его умелых пальцев. Там, где он берет тебя изнутри. И выше, там, где он сдавливает твою шею. Снова. Ты дергаешься.
– Доверься мне, – говорит он просто.
Вспышка, глаза в глаза. Эрик нависает над твоим телом, будто демон, его челка касается твоего лба. Ты прикидываешь: насколько же он выше тебя.
– Слишком много мыслей, – выдыхает Эрик и ускоряется.
И ты снова срываешься, отзываясь мелкой дрожью на его действия. Тебе едва удается ухватиться за это ощущение – того, как ты сжимаешься вокруг его пальцев. Вперед, еще раз, быстрее – и они покидают твое лоно. Ты чувствуешь, как горячая волна разбивает тело вслед движению Эрика, сдавая тебя ему, честно и откровенно. Ты забываешь себя, на один ослепительный момент, словно Алиса, зашедшая в неизведанный Безымянный лес. И только услышав, как он, Эрик, зовет тебя по имени, ты будто спускаешься с сияющей вершины. Чтобы обнаружить, что он все еще одет.
– Так не должно быть, – проглотив гадкий комок, нетвердо, смущенно хмуришься ты, – Это ошибка.
– Мне плевать, – севшим на октаву голосом отвечает тот, что только одними длинными нервными своими пальцами смог унести тебя от тебя самой, – Мне плевать.
– Ты с ума сошел, – продолжаешь ты, – Мы сошли…
– И что? Что в этом такого? – Эрик снова топит себя в кресле, вытягивая ноги прицельно в твою сторону.
Тебе хочется кричать, умолять его, чтоб он сделал это с тобой, снова, опять, так, как мгновения назад – но сил нет.
Едва переставляя ноги, ты тащишь себя в ванную. Подставляешь тело обжигающе холодным струям воды. Выходишь, дрожа мелко и противно. Кутаешься в огромный халат. С трудом утаскиваешь себя в постель, на подушки, бросаешь голову на одну из них, утыкаешься носом в серую ткань. Ты еще не знаешь, что собираешься делать – плакать, смеяться или спать беспробудным сном неизвестно сколько. Внутри тебя так пусто, будто Эрик взял и вынес все, не оставив ничего за что можно бы было зацепиться. Ментальный стриптиз? Ерунда какая. Где-то внутри тебя сжали и отпустили пружину – и тебе становится плевать.
– Спи, – раздается от окна и тебе сложно понять, кто именно обращается к тебе: готический мальчик с камнем вместо сердца в худой груди, мужчина, который выпил тебя досуха разрушающим оргазмом, или сам город Петра воет простуженно и сыро тебе в самое ухо, – Спи.
Глава 6. Эрик
Она сказала: я не хочу. Тихо. Совсем тихо. И вот тут мне бы остановиться. Но я уже не мог.
Иногда все рушится не в ту секунду, когда ты совершаешь первый неправильный шаг. А тогда, когда понимаешь, что еще можешь остановиться, и все равно не останавливаешься.
Я наклонился вперед. Что-то сказал – уже не помню в точности, да это и неважно. Важно другое: она не ушла.
Смотрела на меня своими огромными влажными глазищами, и в этом взгляде было все сразу – страх, жар, стыд, понимание, и какая-то почти взрослая обреченность человека, который вдруг ясно увидел, чего именно хочет, и уже не может от этого отмахнуться.
Вот тогда мне стало по-настоящему страшно. Не от того, что, по всем пошлым канонам, должно было произойти. А от того, как сильно я сам этого хочу.
Потому что одно дело – сорвать с кого-то маску. Другое – понять, что рядом с этим человеком у тебя начинает скатываться твоя собственная.
Дальше все произошло слишком быстро и слишком не так, чтобы я мог сейчас раскладывать это по полочкам.
Я только помню, что в какой-то момент комната перестала быть гостиничным номером. Она стала ловушкой, из которой не хотелось выбираться. Воздух – густым. Тишина – оглушающей. И все, что я делал до этого – образ, голос, привычная жесткость, отстраненность, – вдруг стало бесполезным.
Она больше не была для меня журналисткой. Я для нее – не темой статьи. Это был уже ни разу не разговор. Ни разу не интервью. И уж тем более не игра. Это была черта, к которой мы оба подошли раньше, чем успели признать, что вообще идем в ее сторону.
Она была передо мной так, будто еще секунду назад у нее была какая-то опора – возраст, разум, правильность, все эти ее взрослые подпорки, – а теперь их вдруг выбили из-под нее все разом. И я был тем, кто это сделал.
От этой мысли должно было стать стыдно. И стало. Но не настолько, чтобы отступить.
Вот это я в себе ненавижу больше всего: момент, когда уже понимаешь, где именно стал опасен, и все равно остаешься на месте. Не потому, что не можешь уйти. Потому что не хочешь.
Она сказала, что мы сошли с ума. И в этом тоже была правда. Только у каждого своя.
У нее – потому что она вообще позволила себе сюда дойти, посмотреть на меня так, как смотрела, позволить мне сорвать с нее эту проклятую собранность, на которой она, кажется, держалась годами.
У меня – потому что я впервые за очень долгое время не хотел красивой игры. Не хотел эффекта. Не хотел легкой власти, к которой привык. Не хотел даже привычного желания, с которым всегда все ясно и скучно. Я хотел того, чего мне точно нельзя: чтобы человек рядом со мной перестал держаться. Чтобы она хотя бы на минуту перестала быть старше, умнее, ответственнее, правильнее, взрослее меня. Чтобы она просто доверилась.
Потом она молчала. И это молчание было хуже крика.
Я слишком хорошо знаю разницу между женским молчанием после игры и после катастрофы. Здесь не было ни торжества, ни кокетства, ни привычной растерянности. Здесь было что-то намного тише и глубже. Как будто она сама в себе что-то услышала – и теперь не знала, как с этим жить.
Я отошел к окну только потому, что иначе не смог бы дышать.
Из-за мутного стекла на меня смотрел – и не видел – город. Серый, сырой, равнодушный. В комнате – она. На мне – все еще моя одежда, моя привычная роль, мой голос, сам я, который только что сделал то, от чего меня самого теперь мутило.
Мне надо было сказать что-нибудь простое. Нормальное. Хоть что-нибудь человеческое. Но я не умею по-человечески в те минуты, когда боюсь. Поэтому я сказал первое, что пришло в голову, – что-то короткое, жесткое, несущее в себе ту же проклятую защиту.
Потом она ушла в ванную.
Я сел в кресло и только тогда понял, что сердце колотится так, будто пытается выбить мне ребра изнутри.
Красиво, черт возьми. Очень в моем духе.
