– Да какой там «слегка»? Доста-а-ал!… – Так же нараспев ответствовал ему приятель, утомлённо приподняв голову с всклокоченной шевелюрой.
– Ещё как е-е-есть!.. – вдруг басом кто-то подпел, словно подтвердил из мировой закулисы полуподвала. Со стенок ли его, а может и с нависшего бетонного свода, из самой канализационной кишки вышних сфер – но это всё же прозвучало. Ага-а, только теперь стало понятно, кто все эти тексты и непонятные смыслы на земной портативной маме Клаве выстукивал прямиком в обступающий космос!
Земные ребятишки вздрогнули и на миг прекратили исполнение невероятно прекрасных произведений орально-лакального искусства. Мурашки по коже ещё не успели начать давить друг друга, как все почти сразу увидали его. Безо всякого экзорциста. Это сказал и сразу выдвинулся на первый план тот, на кого в мирное время ну никак не могли ничего такого подумать. Во главе одновременно исполняющей десяток песен совсем отныне недружной шарашки – вдруг оказался не кто-нибудь, а сам замечательный русский лингвист Толик. Сам изгнался, демон. Лично вылез наружу через эту оболочку, по пеленгу на жалобное бомжиное причитание, мычание и мяуканье. На свет выбрался. Проверить, кто же там на самом деле такой аппетитный верещит. Не пора ли позавтракать что ли.
То ли пропев, то ли прорычав не своим, но явственно чужим, вселившимся голосом – «Ещё как е-е-есть!» – он вдруг перешёл на речитатив и погнал на одной ноте, кажется, это была ля бемоль второй октавы, совершенно неразличимую пургу, притом еще и сняв с себя последние вериги цивилизации, то есть, оказался в чём мамка родила. Может так его собственный батька по клавиатуре мамы Клавы физиономией извозил?! Ибо продавил, пропечатал все буквы и регистры, до каких получилось корявым фэйсом дотянуться?!
Кто на самом деле и в кого именно таким образом вселился – не сразу было понять. Однако всё вместо взятое серьёзно впечатлило даже тех, кто уже категорически давно и ничем не впечатлялся.
Тем временем хитроумный боженька, председатель совета директоров нулевого копирайтинга вселенной, воспользовавшись своей новой дикой картой и всеобщей неразберихой, тем временем уже загонял окончательно поехавших забавных зверушек в свои безвозвратные чертоги. Скорее всего на очередную выборочную селекцию, выездную сессию Судного дня, последний шабаш падших душ. Потому что блеяли они как никогда оглашенно. Потому что аккурат в этот самый момент все сторожевые полицаи города, обозлённые очередным, теперь массированным налётом бомжей на чиновничьи хатки задумали и уже дали отмашку на проведение новой специальной военной операции, с целью окончательного изловления нациствующих смутьянов и заключения их под стражу в совсем-совсем иные помещения.
– Та-ак. Первый – пшёл!.. – Восхищённо заметил сыщик, всегда готовый выдернуть собственное кольцо. – Я следующий!
Даже такая чушь показалась сущей правдой. Потому что действительно получалась самая настоящая картина Судного Дня, хоть и превентивная. На переднем плане в дымину пьяный, грязный бомжик без штанов, закативший глаза и самозабвенно гонящий дебильный рэп, будто дырку пропиливающий на границе обламывающегося мира, причём в самом основании его черепа. И ему подвывал остальной полуподвальный вертеп, озарённый багровыми сполохами непрерывно перезагружающейся жизни. Человек, который некогда звучал гордо, теперь просто звучал, зациклившись. Звук, казалось, имелся, а вот человека – вроде нет и не было! Чеширский кот от зависти бы недочеширил!
Так что же там у нас ещё?! Да всё то же и так же. Многие, безумно многие отважно последовали заразительному процессу начала конца и тоже звучали-звучали, пока не дозвучались, пока не закончились их голоса и прекрасные произведения орально-лакального искусства не угасли даже в их одичалых мозгах – притом, все-все, до самого последнего такта и слова. Пока сами те исполнители полностью не испарились в собственные миражи.
Тогда-то, на самом клинче бытия, в потайном углу полуподвала и произошло давно назревавшее нецивилизованное похищение Европы, последнего подарка вселенной для сирых и обездоленных бомжар. Из этого мира в мир иной, в темноту, поближе к капающим трубам, свирепый бомжара Норкин, прямо на спине, наконец умыкнул вожделенную свою контрабанду – боевую подругу комэска, самую чудесную козочку на свете, лишь слегка обшарпанную – леди Кры. Явно хотел затеряться в истекающей мгле вместе с нею, заколдованной, до ступора окоченелой принцессой рукотворного земного ада. Уйти заветной щелью в параллельное царство Аида. И сразу попросить там политического убежища, чтобы поскорей начать поливать грязью мир неблагодарных живых. Авось тамошние супостаты зачтут, скинут чего-нито на дальнейший сугрев души. То есть, сделать так, как сыщик и насоветовал отряду стихийных алконавтов – если уж и пропадать, то хоть с какой-то пользой.
И вот нёс бомжик её, нёс через все подвальные буераки-реки-раки, хоть и пьянющий, зато ни разу не споткнущий. Что значит, своя ноша не тянет. Да ещё и музыкально распевал при этом: «Я душу дьяволу продам за ночь с тобой!». Душу! Свою бессмертную душу! Последнее, что осталось, и за какой замечательный эквивалент! Почти как за квартиру в Мытищах. Однако контрагент дьявол на это искренне расхохотался и сказал, что таких цен давно нет. Пришлось выходить обратно в ноль ещё и по этому пункту повестки дня. А сосуд с вожделенным даром вселенной возвращать на койку. Уже у самой сетки сексо-бомж таки упал, но на последнем рывке всё же добросил драгоценную ношу в корзину. Три очка! Свисток! Профи, чего тут ещё скажешь?!
Несостоявшийся торг, хотя и несколько неуместный, оказался возможным ещё по одной причине. Прославленный сокол, муж недо-похищенной Европы, а по совместительству командир эскадрильи всё ещё неопознанных и давно нелетающих субъектов, усугубил обычного «скунсика» летальной, правильнее сказать, шибко летательной дозой «синеглазки». В результате преждевременно отбомбился по всем мыслимым тылам неприятеля, а также по передовым его позициям. Комэск в перекрещенной позе раджа-йога уже просовывал лучшие части своего видавшего виды фюзеляжа на тот свет, распугивая чертей пограничников. Но ни одна из деталей от сбитого лётчика почему-то не подходила туда, не влезала под шлагбаум, не впихивалась в скважину, кроме разве что давно стёсанного носа, куда только не пролезавшего и не впихивавшегося.
К тому же и код доступа на тот свет всё время сбрасывался. И карту вдругорядь зажевало на фиг. Всё свиристело от натуги, сюрчало, воркотало, остро сосвистывалось и тупо соскальзывалось, а всё равно ничто не брало на себя высочайшую ответственность, открыть границу, отвести чертей во второй эшелон. Тот свет, брыкаясь, упрямо не хотел снимать свои кордоны и санкции. Не принимал без очереди, без визы, без гринкарты даже лучшего из бомжей – ни по частям, ни в целом виде. В отчаянии Зелёный Змий в мозгу комэска почти загрыз неподкупную Белую Горячку. Она же в ответ почти придушила его самого. Тогда-то со своим последним аудитом всех и застигла врасплох самая окончательная и безоговорочная Белочка! С крышечкой. Председательствующая на той сессии.
В результате обстоятельства для Норкина лишь первоначально складывались благоприятно. Тогда ещё можно было незаметно попользоваться, а потом сразу вернуть на место, как ни в чём не бывало. В тот момент начала шестого сигнала и в самом деле можно было умыкнуть и трахнуть кого угодно, включая папу римского. Не одну лишь Европу, не только любого из здешних козлят, но и всех местных козлов сразу. Отдрючить хоть весь радостно подблеивающий народ одною шваброй, может менты и прочие черти оценили бы по достоинству, да и взяли к себе за такие подсобные заслуги. Но такое возможно было только в локальной лакуне начала шестого сигнала. Как известно, там море времени, жаль только, что оно кончается, не начавшись.
Можно было бы также полагать, что сами те козлы ещё не находились в кондиции последней прострации и поэтому наверняка возражали бы супротив этакого пассажа над собой. Но и опять же лишь отчасти. Потому что, последовав примеру комэска, они тоже смешивали потешно несмешиваемое, денатурат с травкой, да ещё и с загруженным сверху одеколоном. Это чтобы совсем уж посдвигать все фазы. Теперь вот однозначно сдвинутые глухо валялись по углам неуклонно схлопывающейся бездны, по её скамейкам да кроваткам, смущая ещё остающееся время-пространство своими бесстыжими коллапсами, отчасти запечатлёнными в слюнях да отклеившихся улыбках. В таком ни к чему не пригодном образе и подобии двуногие таракашки воплощали собою самую квинтэссенцию своего мира и своей судьбы в нём – до предела приуготовленный человеческий отстой! Можно было даже взять капельку, всего лишь малую капельку вот такого бомжа, словно рождественского гуся дозаренного в полуподземном коллайдере, ускорителе на тот свет, капнуть в какую-нибудь иную бессловесную тварь или опрыскать полученным отборнейшим деградатом нация – и нате, пожалуйста. Если небывалое существо ещё и распрямится во всю запроектированную мощь и ширь, то вот вам и властитель нового тысячелетия! На блюдечке, без перьев. Консерв миллениума. Остальным сушить вёсла. Кушать подано!
Вот поэтому-то, именно поэтому бомжики и являлись излюбленным дельтапланьим деликатесом! Лишь полакомившись ими – хищные дельтапланы и их дикие сородичи птеродактили, истинные пограничники небытия, наконец получали свободный доступ ко всем остальным двуногим и… – и тогда уж спокойно дожирали остальных, всех-всех, кто только посмел позариться не на своё уготованное и тем самым смертельно обидели батюшку боженьку.
Всё равно, всё равно оставалось и никуда не уходило очень стойкое ощущение того, что за пациентами вивария некие безжалостные кураторы продолжают неотрывно наблюдать. А ещё непрерывно стравливать их между собой, да всё более открыто выражать неудовольствие оттого, что это стравливание всё чаще не удаётся. Податливых бомжиков вроде бы и несло вразнос, но всё же не до такой степени, как кому-то очень хотелось, чтобы и взаправду начать друг другу перегрызать глотки. Они просто предпочитали поскорее всякий раз вырубаться, наподобие жуков-притворяшек уходить в затяжной с отсрочкой раскрытия. При этом всё ещё делать вид, что ничего особенного не происходит. Но никогда ощущение безнадёжного нахождения в чьих-то могущественных и безжалостных руках уже не покидало ни одного из обитателей мистического экспериментального полуподвала. Их сознания куда-то всё время вели, как повязанных солнечных зайчиков. Плотно, под уздцы, никак не отключая, но и не понимая, что же дальше с ними такими делать?! Остановиться нельзя. Выбросить жалко. Разве что метку или иной чип вставить, да на облако скинуть.
Лёгкое оживление среди кураторов проекта вызвали лишь некоторые поползновения подопытного доцента сдаться с уже изготовленным сценарием дальнейших мероприятий. Но не переходить границу миров шальным дуриком он всё же намеревался. Нет-нет! Он хотел именно честно сдаться инопланетному ворогу. Под барабанный бой, развевающихся знамёнах и трофеях. В полном соответствии с земной конвенцией о военнопленных. Для порядка зафиксировав исходники в отчётной тетради-блокнотике, он принялся стучать сыщика чёрным ферзём по голове и вразумлять насчёт истинного смысла происходящих событий. Проницательная сыщичья голова синела, меркла, но не сдавалась. Фредди рыдал, добирая балласт в главную цистерну и понимая, что даже нормально сдаться всё равно не получится, что в плен по-прежнему не берут, что таких цен и вправду нигде и давно нет. Растеряв последние надежды спастись, он обречённо уходил на дно, теряя самый главный отсек, свой капитанский мостик, рубку с уже парализованным главнокомандованием. Рыдал поэтому с непритворно тошнотворным бульканьем. На удивление для данного момента членораздельным, хотя и как всегда маловразумительным.
– Нас купили. Понимаешь?! За рупь – пучок. И выдоили. Ещё заставили зверски мучиться при этом. Я купился, потому что захотел спастись, но не один. А именно в пучке, в кластере. Среди людей. Дурак. Нашёл где!!! Запомни, сыщик, и передай своим детям, которых у тебя нет и никогда не будет. Это самый безотказный капкан – заставить кого-нибудь во что-нибудь поверить, чтобы он начал надеяться. Никогда ничему не верь, ни на что не надейся и никогда ни в чём не кайся. Только на этом нас эти руководящие антропоморфные организмы и ловят. На вере, надежде и покаянии!.. Я не слишком умно для тебя сказал?!
– Совсем ты сдал без нашего мальчика, бедолага!.. Как всё-таки тяжело живётся педофилам!
– Ты думаешь, он реально сдох?! Да как бы не так! Он, сволочь, специально бросил нас здесь на съедение, а сам сбежал, сдался этим суверенным медведям наверху, тварь продажная, летучая. И уже не появится. Он или она, или кто там на самом деле – уже понял, что я никогда не перестану оглядываться, не крадётся ли он за мной по следу, как сумасшедший с бритвою в руке.
– А что, для финала тоже неплохая галиматья! Ставлю «пять»! – Согласился сыщик, далеко отстав от приятеля по части расплёвывания с реальным миром и возвращения билета творцу, вконец одуревшему от своих творений. – Валяй дальше! Хотя мы так и не договаривались!
Фредди с этого момента почти ничего не слышал. Взлаивая, он бежал по лунным распадкам своего отпараллелельного мира, своей запрятанной и воспалённой фантазии, своего укромного полуподвала, своих уже затягивающихся закоулков, вновь навравших окон Овертона. Волочил за собою свой безмерно обрюзгший, обвисший тяжеленный балласт. И уже совсем не хотел быть ни Чикатилой, ни Чебуратором, ни даже Кластером всех времён и народов. Он, заложив пальцы в рот, свистел, пронзительно и отчаянно, гоня перед собой уже запаленную свою же собственную тень. Она бедная уже и не знала, куда от него спрятаться.
Тогда сыщик Осклизкин решил хоть немного его утешить, хотя и понимал, что конечно напрасно:
– Эй, доцент! Слышишь меня?! Приём-приём! Ты был неправ! Никогда не сдавайся! Даже если они тебя уже проглотили!.. Рви их, гадов, изнутри! Жизнь даётся нам с одним только условием – храбро защищать её до самого конца! Даже здесь!!! В предельно скотском образе! Потому что жизнь – это всё, что у нас есть! Больше ничего нет и не будет! Честно. Мамой клянусь!
Однако Фредди почти присоединился к тем, кто уже вовсю осуществлял массовую и добровольную перебежку к мёртвым. Надо же было заканчивать нескончаемую катастрофу под названием всемирная история и хоть как-то сдвигать гибельное для неё равновесие живых и перебежчиков. Ясно – в какую сторону. Тут выбора никакого. По-настоящему живые давно поперёк глотки этому миру. Вопрос лишь в том, когда на них найдётся настоящая управа? Почему не прямо сейчас?! Другого-то случая может и не представиться – для конкретной отработки по персонам, пока они подставились по сю сторону как в тире. Покачиваясь, стоят в трусах на божьем подоконнике.
Видимо таки пришло время ответить вседержителю взаимностью и увести у него всю эту паству?! На счёт «три» начинаем!
Отъезд от действующих земных лиц, а также иных исполнителей. Снова набежали сильные помехи. На всё ещё востребуемой линии межгалактической связи – зыбкая панорама тайной синеглазой вечери в земляном полуподвале. Крупно – опустевшее ложе главного действовавшего лица. Обстоятельный титр – словно почерком доцента в докладной из его подмётной тетради в синюю-синюю клеточку – что и как было, а также почём и главное – для чего.
Дальнейший отъёзд изображения. Общий план. Всё глубже в пропасть захлопывающегося пространства одного из самых пропащих миров уходил чёрный город чёрной страны чёрной планеты, уникальнейшей во всей Большой Вселенной. Вот принялись почти смыкаться над ним студёные волны истекшего времени. Потом и они сомкнулись. И чё теперь?!
В кадре – крупно дверь в полуподвал. Она медленно-медленно заскрипела, потом взяла и отворилась. Впуская и выпуская клубы чего-то такого, но всё-таки ещё земного. Здесь и сейчас сущего. А потом сразу и как бы насовсем распахнулась. Словно прорвала невидимую и последнюю плёнку. Но и опять же – не тигр то был, вовсе не зверь сильно вкрадчивый. Не адский неопознанный властитель, безжалостно разорвавший последний круг старого человеческого бытия. Даже не чебурашка кашпировочный, не сатанёнок-эн-тэ-вэшник. А всего-навсего суверенные полиционеры-пэпээсники во главе со славным и бдительным лейтенантом Блиновым. Словно ласковые, нашенские фашисты. Даже лучше. Вот они дружно распахнули дверь и, поигрывая демократизаторами, хором сказали, мудро и лукаво:
– Козлята! А мы опять за вами! Надо кончать с вашим клоповником. Пора. Слишком уж вы того… И это, учтите, ещё мягко выражаясь!
В проёме бодро толпились за понюх табаку нанятые понятые из числа благонамеренных жильцов и жиличек славного номенклатурного здания, втрое больше, чем нужно и чем там числилось по справкам из ЖЭКа. И заглядывали через погоны и сквозь лычки всякие. И сулили всякую новую жилплощадь, кто, конечно, по-научному, а кто и по-простому – по направлению к какой-то матери, перешёптывались, что даже кузькиной. Судя по мстительному выражению роящихся новых мелких лиц и исполнителей, хорошо контуженных ещё в детстве, на горшках – это направление как всегда оставалось сильно перегруженным, а матерь эта кузькинская по-прежнему считалась куда авторитетнее самой жены президента.
Даже продавщица Люська-Пирожок из стосемнадцатого сюда подбежала и дико надсмехалась, злорадно наблюдая, как вяжут забулдыгу Жорика, в прошлом великолепного самца Джуниора. Видимо именно этот потешный таракашик когда-то и дал ей сильно интересную путёвку в большую жизнь. В облике застенчивого серого волка в сценических лохмотьях пост-социалистического клошара именно он притормозил в тёмном лесочке возвращающуюся из калинарного техникума ещё как бы невинную Красную Шапочку. И раскрыл ей все её безграничные возможности. О, женщины! О, месть крыс!
Даже сыщика Осклизкина это до предела возмутило. Поэтому он умудрился в процессе не слишком деликатного конвоирования до воронков провести вполне содержательный философский обмен мнениями со своим приятелем и несостоявшимся спаррингом по кличке Фредди. Тот пытался из последних сил вновь по неземному засверкать своими бесстыжими глазыньками, да всё как-то не получалось.
–Что, дружок, никак?! В ту же реку вернуться?! Сразу, сразу надо было успевать. Как только вышел из того волшебного сортира. Сходу со всеми поквитаться и своего достичь до предела! А теперь, попробуй, догони, поймай в себе ту волну! Чёрта с два! Всему своё время. Окно единственной удачи в жизни всегда захлопывается быстро.
– Знаешь, он всё равно остался во мне. Я чувствую. Он на самом деле никуда не уходил. Сидит, зараза, притаился. Ждёт возможности снова взмыть над вами, да и разбомбить тут всё на хрен! Всё, чего сразу от неожиданности не успел, не сориентировался. Думаешь, и сейчас не смогу?! Ты меня плохо знаешь! На этот раз никто не уцелеет!
– Э-э, дорогой! Так вон ты про кого! Да такой зверюга сидит в каждом. Ему только дай волю.
– Что ни говори – надо было тогда не с вами разбираться, а сначала на полицаев налёт сделать, пока они не сообразили, что к чему. Рассчитываться следует прежде всего с тех, у кого сила! С ментов, с городовых, это я теперь твёрдо уяснил. А на бомжах отыгрываться и вправду постыдное занятие! В следующий раз точно не промахнусь! Будь спок!
– Действительно! Было бы и вправду прикольно, если бы ты сейчас вот этих оборотней в погонах вместе с вон той визжащей магазинной сучкой закинул в ту же хату к мэру или хотя бы на крышу. Всё лучше, чем на нас попусту отъезжать, когда вдруг представилась такая возможность. Поспешил, братец, ох, как поспешил. Можно сказать, попусту растратил единственный в жизни шанс. Понимаю, понимаю, слишком внезапно бабахнуло по тебе! Но всё равно следовало бы хоть чуть-чуть сначала подумать и расставить приоритеты. И только потом приступать. Хоть бы со мной сначала посоветовался!
– А ведь верно! Представляешь, каждый из нас вот так же смог, да хоть бы и ты со мною вместе?! Живо бы все эти инопланетные волки разучились на людях верхом ездить, дубинками кости ломать. Впрочем, доморощенные оборотни куда хуже этих инопланетян. И конечно же не люди сами. Погляди, ни у кого рука не дрогнет!
– Зря! Зря, доцент, ты тогда и вправду не воспользовался моментом своего волшебного отлива по-настоящему. Не успел главного в свой главный час, когда на единственный миг для тебя распахнулось окно возможностей. А теперь что?! Остался выкидышем настоящего человека. Каким по проекту и был заброшен на этот свет. Твоя истинная суть в тебе едва-едва проявилась, более-менее по-настоящему оформилась, как сразу же при столкновении с действительностью и рассосалась. Вероятно, с перепугу, а может и от твоей общей недоразвитости. Не задержалась ни на час. Слишком быстро ты ослабел и реально не состоялся по старому-новому проекту. В чистом виде недоносок получился. Уж прости. Видимо те, кто тебя готовили к этой миссии, всё же недостаточно прочистили тебе мозг перед генеральным прогоном, перед трактовой репетицией прямого эфира новой сущности. Или изначально недостаточно зрелый исходник засунули в топку своих манипуляций с тобою и с нами.
Но вот что я хочу сказать тебе напоследок… Думаю, ты догадываешься, что другим тоже хотелось бы того, что тебе сдуру выпало. Однако ясно, что такой товар лишь поштучно выдаётся. По одному на рыло. И может быть раз в тысячу лет. Как и билет на эту жизнь. Не получил или не смог правильно схватить и чётко усвоить столь невероятную удачу – это теперь только твои проблемы, дорогой. Поэтому отойди от кассы!.. Следующий!
Однако дико расстроенный доцент никуда отходить не собирался, всем видом показывая: вас тут не стояло. Он намертво прилип к роковой кассе и настойчиво бормотал про себя, ничего не видя и никого не слыша, как будто его только что нагло и подло обсчитали и уже выпихивают из очереди:
– Сейчас нас всех похватают поодиночке или кучкой, теперь без разницы. Разнесут, повтыкают, куда каждый заслужил. У нас же зря никого не сажают, правда?! Кого к кузькиной маме под юбку, кого к маме Клаве на блины со стрихнином, кого к дельтапланам с их приятелями птеродактилями прямо в гнёзда на обед. А кого и вовсе туда, куда мы своего мальца только что отвезли и как будто прикопали, а там кто его знает, что получилось на самом деле.
Когда добрые менты-полицаи, оторвав от сыщика, вели окончательно сбрендившего Фредди, по-хорошему пока что вели, словно бы под руки, будто нового губернатора или даже чебуратора на передержке, – тот взял и ещё более съехал. Он хихикал и плевался одновременно. Кричал, что вот ещё раз как следует пописает и ужо тогда всем покажет. Ещё орал словно на несанкционированном митинге марша никогда несогласных, явно чувствуя себя на броневике и с колорадом в петлице, вот такой примерно текст (инопланетяне в суматохе очередного промежуточного финала не уследили в точности законспектировать):
– Граждане! К оружию! Отечество в опасности! Уносят самых лучших, самых свободных людей! И ведь не вернут же в этот раз на место, гады!.. Сыщи-ик! Ты меня слышишь? Вот это, наконец, и есть настоящая развязка. Где мой блокнот?! Сыщи-ик!.. Запевай, мой дорогой соперник, нашу спасительную, мою любимую-отходную. За-пе-вай!.. Ай! – Это он всё-таки получил свою первую дубинку. Какой-то ментопёс не выдержал чрезвычайной слезливости момента и тоже возомнил из себя.
Но даже и после такого Доцент Фредди не уписался, как мечталось. А так только, чуть-чуть, с мурыськой. Не то что тогда, в тот благословенный первый раз, когда его с подачи звёздного мальчугана полноводно сорвало со всех катушек и понесло, словно в бурю с ветром, а может быть даже в божественный цунами.
Сыщик, который спокойно и почему-то без наручников шёл в кругу волков позорных, как среди подчинённых или даже самых лепших корешей, коих только что, несколько нелицеприятно критиковал и желал полётов к мэру на коврижки, теперь, ухмыляясь, грянул во всю мочь родимую, камышовую:
– Братья!.. Вы меня слы-ши-те-е-е?! За-пе-вай!.. Мил-лион, милли-о-он, без штанов – а-а-лых ро-оз!..
Вразнобой подхватил тут ему весь полуподвальный пост-человечий хор, как на расстрел, полностью выведенный во двор. Да так жалостливо наподдавал со всех сторон и всё подряд, что теперь у всех ментов-полицейских от непрошеного умиления заслезились глаза и принялись во вспотевших от сочувствия руках скользить дубинки, не позволяя огреть певцов сразу и как следует.
– Ой, цир-роз, цир-ро-оз! Не цир-ро-о-озь меня!..
– Менты на-зы-ва-ли коз-лом!..
– Я душу дьяволу продал за ночь с тобой!..
– П-протяжка-один. Протяжка-два-а. П-промежуточна-ая… Главная-а… Падьё-о-ом!.. Пять секунд – полёт нормальный!..
Так нараспев командовал обкуренный-обпитой и совершенно угоревший командир эскадрильи теперь вконец и досконально опознанных конкретно нелетающих субъектов. В этот момент пэпээсники в три приёма поднимали его длинное всё ещё многокостное тело и несли на выход, как на паперть. Словно царя или падишаха, но с набок свисающими ногами. Под его скомканной, смятой кожей бодро бежала угрюмая, как никогда отравленная кровь, с остатками всё ещё храбро сражающихся эритроцитов.
Вздрагивал в клинической агонии кислотно-щелочной баланс. Сочился первобытной магмою ободранный нос. Комэск подмигивал в потолок своею правой глазницей, играл мужественными желваками на волевых и обострённых скулах. Наверняка при этом полагал, что это он так здорово сам по себе протащился по взлётке. Будто только теперь у него прошёл самый главный ключ на Старт. А ведомые субъекты как никогда надёжно и прочно прикрыли ему и хвост и подхвостье с подреберьем. И он вот-вот опять полетит. Сквозь облака и к солнцу.
Субъекты истинной, двойной кульминации, все до единого, дымили себе глубоко на дне необъятно суверенного ущелья, беззастенчиво кажа звёздам спекшиеся жерла непрочищенных отверстий своих маленьких помоечных душ. Никто не открывал никуда никакого огня, не кричал «ура» бесчисленным дурацким повелениям. Комэска не просто тащили, а уносили теперь как генсека или великого любителя полетать на стерхах, на скрещенных руках, в зыбкий окоём разверзающегося последнего, но всё того же и всё так же гостеприимно свиристящего портала услужливой горничной преисподней. Естественно, что он ни за что не упирался и ни за что не цеплялся. А что ему теперь?! Последним мелькнул в разверзающемся окоёме полицайского чистилища его красиво подранный и перебитый нос. В том кадре мимолётной вечности он мог бы, конечно, и остаться на всякий случай вот таким, как улыбка от кота чеширского, наконец дочеширившего, но всё-таки взял и не остался. А тоже именно так себе и сделал – хлоп-хлоп. Да без брызг и растворился.
Ну, на фиг, действительно! Сколько можно?!
Ещё звучал затихающий дружный, хотя и давно просаженный хор, постепенно сходя на таинственный, конспиративный шёпот, это чтоб никто-никто не догадался о самой-самой страшной тайне наших самых правильных в мире пацанов:
– У власти козли-иной козля-ат миллионы и нами гор-дит-ся страна!
Словно последний бронепоезд нерушимой козлятской дружбы на все оставшиеся века уходил отряд безумно храбрых бомжей под эту великую песню – в никуда и как бы насовсем. Возвращать на ресепшене одному бородатому дедушке билетики, давно никому не нужные, а может попросту изначально дико просроченные. Впрочем, скорее всего фальшивые. Дедушка тот ещё фрукт оказался. Хуже фарцы. Таскает что ни попадя, что плохо лежит, за чем особо не смотрят. Наваривается на всём подряд, а ещё демиург, прости, господи.
Усаживаясь на заднее сиденье бронированного, с синими маячками лендровера, сыщик Осклизкин всё же разыскал глазами зачумленного доцента, неподалеку как в тумане последним взбирающегося на подножки под хвост красивому чёрному ворону. Потом серьёзно так, совсем-совсем без усмешки, заметил: «Так вот, что осталось сказать тебе напоследок. Фредди, дружище, запомни главное по этой жизни. Одного раза всегда достаточно!».
Глава 60. Продаются мальки коитуса
Хосе Дельгадо из Принстонского университета, очень давно, на заре нейропсихологии и нейрофизиологии как-то провёл опыт, имеющий в действительности не только прикладное, психофизиологическое, но и метафизическое значение. Эксперимент вновь проявил фундаментальный смысл для всего живого на Земле, в том числе и прежде всего для человека.
Экспериментатор вживил золотые и платиновые электроды в гипоталамус и лимбическую систему подкорковых зон мозга высшего млекопитающего, в частности, крыс. В центры высших удовольствий и, напротив – запредельного негатива (боли, страданий). На оба полюса мог подаваться слабый ток, подавляя или инициируя главные управляющие жизнью зоны мозга. Контакты от тех электродов Дельгадо вывел на отдельные клавиши в экспериментальном боксе. Чёрная – подавала электрический разряд в центр «ада» и животное корчилось в страшных муках, во всех мыслимых и немыслимых страданиях, какие только были запрограммированы на век этого живого существа. Пару раз задев контакт прямой линии в «ад», крыса навсегда избегала даже приближаться к чёрной метке своей жизни, какая бы вкусная колбаска на ней ни висела. Красная же клавиша запускала прямой пропуск в «рай» и без всяких угощений. Все удовольствия мира, прежде всего связанные с основным инстинктом размножения, питания и роста, притом в самом пиковом, запредельном по интенсивности выражении крыса могла запросто вызывать и, естественно, имела к красному рычажку особое пристрастие. Теперь ей не нужно было питаться, совокупляться с противоположным полом, рожать и воспитывать детёнышей. Даже испражняться. Всё отменялось. Только чистый кайф в наивысшей и нескончаемой интенсивности.
Профессор Дельгадо заметил, что чёрный рычаг уже после нескольких включений в мозг животного мог запросто его убить. При втором прикосновении к нему вызывал конвульсии, при третьем-четвёртом – гарантированную смерть. Кому такое понравится?! Зато с красной клавишей хвостатые пациенты забавлялись без устали и до упора. Казалось, вечный и абсолютно нетоксичный кайф резко повеселевшие зверьки могли ловить вечно, без всяких видимых последствий для здоровья, самочувствия и продолжительности жизни. Удивительно, что и абстиненции, синдрома похмелья от невиданного счастья у них никогда не возникало. Любой юный или пожилой крысовин, прилегал на алую клавишу, как на райскую кушетку, автоматически попадая в царские объятия неподражаемейшей леди Кры. И млел там до тех пор, пока мальки произведённых ими коитусов сами не становились половозрелыми, а потом не умирали от бессилия и старости. Словно засыпали в счастливом изнеможении. Это происходило лишь, когда заканчивалось действие их внутренней пружины, так сказать, заводские установки. Поэтому вселенский кайф зверькам приходилось всё же периодически отключать. Всё хорошо в меру, в попах могло и слипнуться, когда чересчур хорошо, это уже не есть хорошо и т.д.
Однако в какой-то момент лаборант профессора допустил роковой промах. И всё слиплось. Уходя поздно вечером домой, он не отключил имплантированных зверьков от действия биполярных клавиш жизни. Всю страстную ночь в экспериментальном боксе царила апокалиптическая неразбериха яростного противопоставления обоих первоначал бытия. Битва его железных канцлеров. «Дыры чёрной» и «дыры белой». Неотключенные «ад» и «рай» стояли друг напротив друга на полном приводе в углах замкнутого ринга эксперимента, пожирая друг друга на расстоянии. Их обмахивали полотенцами секунданты – сатана и дивный ангел. От невероятного напряжения даже огни Святого Эльма, предвестники идеального шторма появились на подгруженных контактах, как на кренящихся мачтах. И даже слезились, дымя и стекая вниз длинными невысыхающими каплями невыразимой, а также неисповедимой любви господней. Так бы наверное выразился какой-нибудь крысий проповедник или доктор философских наук, если бы им дали возможность такого самовыражения.
Исход был и коту понятен, чего там. Естественно, добро опять победило зло, на этот раз нокаутом. Утром обомлевший профессор и его ассистенты застали следующую картину. Вокруг чёрной, «адской» клавиши – тишь да гладь, ни хвоста ни креста. Никто из крысиных бомжиков даже не приблизился к заведомому входу в свою преисподнюю. Тут дураков конечно не нашлось. Зато на райском, красненьком рычаге, на раздаче неслыханных и безнаказанных удовольствий со всего мира – горкой лежали трупы существ до конца испытавших все прелести рая и поэтому их не вынесших. Дивный ангел, их бывший секундант, агент влияния рая, от смущения забился в угол ринга и тихо всхлипывал, сморкаясь в замызганное полотенце: «Я же их предупреждал! Они сами! Никто не хотел слазить!».
Именно так крысы наконец достоверно сообщили учёным, почему Адам и Ева на самом деле сбежали из рая. Перекушали, слиплось. Да потому что иначе там бы и полегли, повисли на амбразуре истинно райской жизни. Хотя, может быть, и безо всякой абстиненции. Лежали бы потом в одном гробе слипшиеся, такие красивые, несказанно румяные, кровь с молоком, а счастливые-то какие – жуть, глаз не оторвать!..
Когда слишком хорошо, это и вправду совсем нехорошо. При любом варианте любого зашкаливающего удовольствия обязательно последует принудительное изгнание из рая. Или смерть от кайфа. Или действительно спасительный, потому что самостоятельный побег от него. Нельзя вечно вкушать тортики и райские яблочки и ничего кроме них. Без чёрного хлебца страданий, без несусветной пахоты по-настоящему не получается выжить никогда и никому. Поэтому следует привыкать терпеть лишения, бедствия и страдания – дольше и качественнее проживёшь. Долгожитель только тот, кто правильно всегда их смешивал, по строго индивидуальной рецептуре готовя себе коктейль бытия.
Из поставленного профессором Дельгадо эксперимента по битве первоначал бытия вытекал и предельной важности вывод для всего сущего на Земле. На самом деле корень каких угодно зол и бед – вовсе не страдания и лишения, а собственная безудержная и неограниченная гонка за удовольствиями, а прежде всего за мальками коитуса, которые, как и все агенты влияния, всегда обещаются разрастись в колоссально обворожительных монстров мега-удовольствия, а получается неизменный пшик, новое томление духа, а потом гибель. Райские впечатления встроенных тормозов никогда не имеют и непременно уходят в распыл. «Как будто сон бесплотный это всё, что я так жадно осязал!». В действительности именно эти бесплотные глюки загубили куда больше живых душ, чем любые страдания по жизни, какими бы они ни казались невыносимыми. И сколько ещё загубят?!
Кстати, именно поэтому настоящий рай, как считал Джон Мильтон – лишь тот, который мы потеряли. Paradise Lost! «О счастье мы всегда лишь вспоминаем». А точнее, из которого нашли в себе силы сбежать, оторвав всем своим искусителям хвосты! Только когда мы его покинули, он становится раем. Потому что, слава богу, наконец потерянным. Ещё бы и гвоздями заколотить! Как бы нечаянно. От греха подальше. Или кол осиновый вставить, что ли.
Оксанка Алек-Хан, словно бы предчувствуя неминуемый конец отношений или накаркивая себе ненасытное продолжение, у женщин, тем более блондинок, это всегда одно и то же, вдруг принялась меня щадить. Подопытного всегда следует щадить, жалеть, может быть даже любить. Надольше хватит. Целуют же экспериментаторы своих подопечных в их розовые носики, а потом хладнокровно отправляют за стекло мучиться под ударами тока.
Наверно подходит вплотную тот час, ради которого леди Ксю столь трепетно меня берегла, целовала в носик. И не только в него, чаще всего. Подготавливала, обрабатывала своими табельными сокровищами неустановленной до конца локации. Причём, не огулом, сразу и по башке, а бережно, аккуратно, в меру, то есть, практически любя и приручая. Во всех лесах и подлесках нашей любви именно так всё это дело происходило. Поцелуй не в носик и вперёд! Вероятно, я и в самом деле практически созрел, превратился в стиральную машинку системы типа Савик. Потому что в последнее время – почти никаких шокирующих эскапад с её стороны. Лишь участливый, почти соболезнующий взгляд милых, обворожительных очей. Эхма, а зверёк-то мой кончается! Что ж, значит, конец близок! Даже ближе, чем я мог предположить.
Дивная волшебница в воздушном, ангельском одеянии и спрятанным жалом словно бы медленно выводила меня из сна-каталепсии, в который однажды искусно ввела, прикинувшись придорожной земной дурочкой. Кессонная болезнь в любви особенно опасна. Верховная жрица любви с самого начала инстинктивно применила ко мне весь древний женский арсенал. Вроде бы я это вполне понимал, а всё равно с удовольствием поддавался. Даже иронизировал над тем, как всё отменно примитивно и пошло у меня с нею получалось. До чего тем самым непосредственно и очаровательно! Хотя бы то, как она неизменно применяла универсальное, золотое правило дурочки-блондинки от Софи Лорен: когда не знаешь, что сказать, – улыбнись и поправь лифчик. И любой мужик – сразу твой. Просто есть такой у женщин безошибочный ген. Лучший ген в мире. Самый безотказный и одновременно не знающий пощады. Ксюха же одновременно поправляла и болтала без умолку. Способна была увлечь за собой хоть целый город таких как я. Флагманы б делать из этих бл#дей, лучше бы не было в мире вождей! Не случайно столь кипучим особам всё чаще присваивают почётное звание градообразующего предприятия. И в парламенты выбирают, как ту же Чиччолину, спикерами МИДов и госдепов делают, кстати, как не скажу кого. Международное право начинают толковать одним местом, да так, что уже никто не смеет возразить. А чо, ведь так оно и есть!
Впрочем, потом, по здравому размышлению и анализу всех последующих событий, я сообразил, что не так-то всё просто и в этом деле у меня с нею сошлось.
В принципе, втянуть ядовитые зубы, улыбнуться и поправить лифчик – эка невидаль, подумаешь! И голыми ногами – с любыми врагами справишься! Однако в этом заключён всего лишь первый этап искуснейшего манипулирования мужским началом, вменения мужчине острого психоза влюблённости, захомутания его надёжнейшей из всех мыслимых человеческих упряжек. На таком фундаменте можно построить всеподавляющую систему тотального закабаления единственно творческой и производительной части человечества, погрузить её в состояние окончательного и беспрекословного рабства, когда уже и хвосты начинают заново отрастать. При первой же попытке мужского бунта специальные техники парализующего обольщения, а потом на их основе, скажем, и специализированные излучатели, направляли бы Х-импульсы всеподавляющего психоза влюблённости в самое сердце андрогинного мятежа и бараны со слезами счастья на глазах вновь бросались бы исполнять для своих повелительниц любые их пожелания, в том числе, изобретать что-то крайне важное, давно необходимое для женской цивилизации. Построить то, придумать другое и воплотить в жизнь доселе невероятные проекты и замыслы. Наконец купить любимой красненький кабриолет. Известно даже самым маленьким девочкам, что влюблённый мужик, в отличие от женщины, в состоянии горы своротить для предмета своих воздыханий. Только надо сделать, чтобы как можно чаще хотел. И успеть, пока пружина у него внутри не кончилась.
Какой поистине бесконечный, самовозобновляющийся источник творческой бурлящей энергии! Просто грех не захомутать?! Женщины только и любят мужчин за их клокочущую извергающуюся энергию, потому что сами красавицы могут её только потреблять и тем подзаряжаться. Своего-то нет ничего, только заёмное. Технологически для окончательной победы матриархата следует в первую очередь добиться того, чтобы тетанус психоза влюблённости у жертв из противоположного пола не спадал никогда. Чтобы они как можно дольше пребывали в состоянии бешеного самоистощения, пикового, до дна выброса всей жизненной энергии. То есть, делать так, чтобы любой мужчина непрерывно находился в состоянии зашкаливающих опустошений, ломающих все ограничители значений его витальности, то есть, пребывал в фактически терминальной, околосмертной стадии. На красной клавише, подрагивая хвостиком и суча ножками. Поскольку лишь на грани существования всё и созидается в этом мире. Именно тогда человек стремится завершить нечто самое важное, для чего появился на свет, закончить дело всей жизни, любой ценой, но оставить свой след на земле, но прежде всего сорвать звезду с неба для своей любимой. Такова форма. Вот это – «любой ценой» – и является основной, содержательной частью в приговоре мужскому началу на этой планете. Ах, это же так романтично! Ибо гибельно.
Как бы я внутренне ни хохотал над беспрестанными, но такими, оказывается, чрезвычайно зловещими поправлениями этого самого лифчика, часто даже не надетого, над брезгливыми дамскими принюхиваниями ко всему подряд, к месту и не к месту, над идиотски тянутыми улыбочками своей неотразимой чувихи, чрезвычайного и полномочного посла, точнее, послицы, побеждающего матриархата, а всё равно успешно отлавливался на всю эту по меньшей мере странную, пошлую, но яркую муть. Что-то в этом манипулятивном колдовском зелье неудержимо действовало на меня помимо меня, категорически плюя на мой интеллект, иронию, рефлексию и прочие аппараты культурного сдерживания и вразумления, мощно вовлекая в дремучий сладостный водоворот типа «а теперь хоть и не рассветай!». Что ни говори, чёрная дыра, она же как бы белая. Во всех смыслах дыра! Сингулярный провал вселенной и бытия. Куда богатыри регулярно и пропадают вместе со своими Саврасками, вооружением и амуницией. Порой напоследок игогокнуть не успевают. Зато какой след порою оставляют за собой, цветущие сады какой цивилизации – для неисчислимых орд толстых и счастливых женщин?!
Стивен Хокинг подробно описал механизм действия горизонта событий в районе именно такого ключевого провала во вселенной. Откуда как бы всё и происходит. Как-то сильно пугающе с моим индивидуальным опытом совпадает. Скоро я, словно герой космологического шедевра «Интерстеллара», побреду по закоулкам ужасающе примитивной, но беспрецедентно сложной чёрной дыры мироздания строго в направлении своего, словно подопытная крыса ускользающего счастья. Буду сам к себе оттуда стучаться!
В общем, дохохотался. Коротит отовсюду. Да так, что сейчас почему-то совсем не смешно. Наверное, потому что до упора счастлив. Наконец настигаю загадку женской души, улепётывает, собака, во всю мочь, чует, чьё мясо съела. Внутри леди Ксю и вправду устроена как пятимерное пространство подобного счастья. Во всех направлениях дурная бесконечность. При попеременном схлопывании в точку, а через коллапс в новый вспых. Мозги тут, разумеется, заведомо лишние, точнее, абсолютно вредные детали. Устройство лучшего градообразующего предприятия, без трусиков но в лифчике, предельно чётко отформатировано по лекалам вечной субстанции вселенной. Её неотвратимость с некоторых пор преследует меня повсюду – как самая широкая в мире улыбка у истлевшего до костей мертвеца: «Всем чмоки! До скорой встречи!».
Аудиовизуальные петельки вокруг моих ушей и глаз, словно прорастающие водоросли вокруг и сквозь утопленника, сомкнувшись, стали не то чтобы помягче, но какие-то чуть более многомерные, на ощупь вполне информативные. Во всяком случае, на остов мысли вполне наматываются.
Вот образчик нашей около-интимной пикировки, кузькиной несколько изменившейся или может быть углубившейся тактики:
– Чего стоим, кого ждём?! Поехали-поехали. Какая же кузька не любит кататься?!
Так она принималась командовать в начале каждого сеанса нашей связи, обычно потрясая своими табельными вооружениями, в виде драгоценностей Алмазного фонда, которые по некоторым сведениям находятся у девушек приблизительно в одних и тех же местах.
– Думал, скажешь – «не любит быстрой езды».
– Нет, «быстрой езды» – это про самых глупых кузек. А я умная. Люблю спокойно ездить, надёжно, с умом. Чтобы не вывернулся.
– Это ты-то с умом?!
– А то?! Смотри, ты меня катаешь добровольно, сам по себе, просить не надо, да ещё и платишь мне за это. Наконец и сам весь мой. Поэтому-то и не хочу, чтобы тебе было плохо, ещё пригодишься. Скажешь, не с умом?! Так что можешь не трепыхаться. Бесполезно. Всё равно буду рядом. Ты лучше меня знаешь, что дураки и гении всегда ловятся на красивых девочек и будут ловиться. Поэтому и ты не вывернешься. «Мало ль, что ты гениальный?! Мы не глупее, небось!». Так что туши свет, Вася! Пардон, Савик! Прости, ошиблась. Что ни говно, то шедевр!
Тут леди Ксю поступала чисто по-женски: ненароком как бы убивая, всё же боялась ранить. Гуманная кузька попалась, ничего не скажешь. Впрочем, по-женски более чем разумно. Да и в самом деле – как можно было бы ей ущемить себе свой самый ценный жизненный ресурс?! Наконец захваченный и неторопливо поглощаемый. «Поймала мыша! Ем не спеша!». Поэтому, конечно, как бы умная. Потому что сама точно знает, какая же дура будет, потеряв такого дурака!
– Откуда ты такая взялась, Ксюха?! Ты же шалава!
– О-о-о, дорогой… Так среди людей и кобель станет сукой.
– То-то, смотрю, хватка как у питбуля! Действительно! Вцепишься, не вырваться!
– Так я же тебе сразу сказала, что кузька я! Ку-узька! Гав-гав! Забыл, что ли, как кузьки разговаривают?! А ну-ка, повторяй за мной – гав-гав!
– Тяв-тяв!
– Во-во! Уже лучше!
Как отказать этой логике? Всё чисто и практически безупречно. Просчитано изначально. Не подкопаться. К действительно толковому рассуждению всегда можно прицепиться и хоть в чём-то, но оспорить. Покритиковать, наконец. А вот к такому, заведомо ниже плинтуса, которое даже не обсудить нормально – попробуй. Из-под него не вывернуться. Всё, что вне критики – всегда себе находит оправдание. В том числе железное. Против лома нет приёма. Даже у самого сильного и умного мужика вроде меня, которого, казалось бы, попробуй только выдои. Руки отвалятся. Ан нет, сам с удовольствием доюсь. И хорошо-то как – когда совсем без логики! Эх, а не прилечь ли теперь на красненькую клавишу?! А что – ухватить все радости мира под уздцы, а там хоть и не рассветай! И-го-го!..
Итак, моя узкая специалистка широкого профиля во всех таких делах вдруг принялась своего дойного козлика ещё и жалеть, красненькой клавишей не слишком измождать. Временами даже переставала огорошивать убойным своим тезаурусом. Исходила видимо из тщательного органолептического анализа самого Саввы Городецкого, как хотя может быть и не очень вкусного, но чрезвычайно ранимого субъекта земного существования. Видимо был я у неё на особом счету. Поэтому сразу стала всеми силами беречь то, из чего с самого начала принялась медленно и неотвратимо вытягивать соки – из чётко определённой, нужной части крепко захваченного ею мужика. Так, впрочем, интуитивно проделывают и все Евины, то есть, кузькины дочки. За кончик разматывают весь клубок. Незаменимые ассистентки из лабораторий хоть фонда самого всевышнего, хоть горжилкоммунхоза. Хитромудрые, с того света подружки, периодически землянам по ленд-лизу засылаемые в облике лярв и шалав именно что несусветных. Но только так обкручивать самцов двуногих, чтобы потом никак не смогли бы расплатиться. Иначе, зачем было бы присылать профессионалок настолько высокого класса?!.
Профессионалка леди Ксю оказалась ещё и хозяйственной до ужаса. Ни одно добро за просто так у неё видимо не пропадает. Даже совсем неприятное на вкус и цвет, хоть курам, но обязательно скормит. Польза-то во всём должна быть. А как иначе?!
В чём конкретно её инопланетственность ещё выражалась? Вот думаю сейчас, припоминаю, но нет, пока не получается.
