Два поэта

Ирина Калинковицкая

Два поэта

От автора

Под этой обложкой помещаются два поэта – Пушкин и Маршак.

Мне кажется, что это соседство приятно и необременительно для обоих, и они легко уживутся вместе.

В пушкинское пространство легко вписываются все большие поэты XX века – от Блока до Маяковского, от Ахматовой до Бродского, независимо от того, являлись ли они продолжателями великой традиции или ее яростными, отчаянными и блистательными ниспровергателями.

Маршак относился к продолжателям и всю жизнь служил "поэзии живой и ясной, высоких дум и простоты". Светлое, пушкинское начало отмечали все критики, когда-либо писавшие о поэзии Маршака.

Традиционна поэтика Маршака. Она целиком и полностью укладывается в лирические каноны XIX века.

И тем не менее Маршак был поэтом своего времени, поэтом XX века. Но дело не только и не столько в традиционности.

Стремление к свету, ощущение света, понимание того, что, несмотря ни на что, «мир» и «свет» – синонимы, даже "у бездны мрачной на краю", даже тогда, когда душа раздирается бесами на части и кажется, что жизнь – это "дар напрасный, дар случайный", даже тогда, когда "темнота и тишина" смыкаются над тобой и угасает последняя надежда, – вот что объединяет двух поэтов.

Пушкинское сияние и маршаковский теплый свет так нужны всем нам, переступившим порог XXI века.

В беспредельной вышине… А. С. Пушкин

Вступление

Научить понимать и любить стихи – занятие неблагодарное и заведомо обреченное. Прежде всего потому, что ни один человек не может с полным правом сказать: "Я понимаю это стихотворение или стихи вообще". Просто существует разный уровень понимания и восприятия поэзии, зависящий от многих субъективных и объективных факторов. Назову лишь некоторые из них: общий уровень культуры, культура чтения вообще и чтения стихов в частности; культура выражения и восприятия чувств, уровень интеллекта и образованности, наблюдательность. А иногда восприятие того или иного стихотворения зависит просто от настроения, погоды или… ни от чего.

И тем не менее, есть что-то общее в психологии восприятия стихов. Этому процессу всегда предшествует открытие.

Чудес, хоть я живу давно,
Не видел я покуда.
А впрочем, в мире есть одно
Действительное чудо:

Помножен мир (иль разделен?)
На те миры живые,
В которых сам он отражен,
И каждый раз впервые.
Всё в мире было бы мертво —
Как будто мира самого
Совсем и не бывало,  —
Когда б живое существо
Его не открывало.

И тот, кто на протяжении своей жизни совершает такие открытия, неизмеримо счастливее других, невзирая на любые жизненные обстоятельства. Можно сказать, что у читающего стихи – одна жизнь, у не читающего – другая.

В замечательном рассказе "Чик и Пушкин" Фазиль Искандер очень тонко и убедительно описывает этот момент открытия поэзии в жизни своего героя, Чика. Этот рассказ, как и все истории о Чике, глубоко автобиографичен.

Действие рассказа происходит зимой 1937 года, на фоне мракобесия сталинской эпохи. На это время приходится пик репрессий, шпиономания. Именно тогда с особой помпезностью отмечалось столетие со дня убийства Пушкина "врагом народа" Дантесом.

Десятилетний Чик пытается найти "враждебную надпись", замаскированную в иллюстрации к "Песни о вещем Олеге". Он внимательно всматривается в рисунок, затем начинает вчитываться в текст в надежде на то, что стихи помогут ему разоблачить "проклятых вредителей". И тут с ним происходит чудо:

"Чик, конечно, знал эти стихи и раньше, но никакого особого интереса к ним не испытывал. Теперь, читая их и дойдя до гадания кудесника, Чик мельком подумал, что кудесник – шпион и нарочно разлучает Олега с любимым конем…

Читая стихи, Чик с удивлением чувствовал, что они оживают и оживают… И вдруг, когда он дошел до места, где змея, выползшая из черепа коня, обвилась вокруг Олега и "вскрикнул внезапно ужаленный князь", что-то пронзило его с незнакомой силой.

Это была поэзия, о существовании которой у Чика были самые смутные представления… И дальше уже до конца стихотворения хлынул поток чего-то горестного и прекрасного, может быть, постижение непостижимого смысла жизни… Обливаясь сладкими слезами и не думая о том, что плакать стыдно, Чик несколько раз прочел это стихотворение, удивляясь, что слова начинают светиться и зеленеть, как трава, на которой сидят Игорь и Ольга… Чик затих над столом. Он не понимал, что с ним произошло…"[1]

Стихи не рассчитаны на массовое восприятие и коллективное потребление. Они по природе своей индивидуалистичны. Они написаны поэтом, прежде всего, для себя, но адресованы каждому из нас лично.

Эта работа – еще одна попытка прочитать стихи Пушкина, те, что названы хрестоматийными, то есть изученные многими поколениями школьников, зазубренные наизусть и повторенные многократно и многогласно.

Но ведь известно: то, что повторяется бессчетное число раз, постепенно вовсе утрачивает всякий смысл, превращаясь в случайный, хоть и предсказуемый набор звуков.

Так существуют в сознании читателей «бурямглоюнебокроет», "друзьямоипрекрасеннашсоюз", "япомнючудноемгновенье", "яваслюбиллюбовьещебытьможет" и, наконец, "мойдядясамыхчестныхправил".

Это далеко не первая и, безусловно, не последняя попытка расчленить эти звуки, превратив их снова в стихи, то есть в очередной раз попытаться понять, "что внутри".

"Для того, чтобы понять, "что внутри", как выражаются дети, – писал С. Я. Маршак, – нет никакой необходимости нарушать цельность художественного произведения. Надо только поглубже вглядеться в него, не давая воли рукам. Чем пристальнее будет ваш взгляд, тем вернее уловите вы и смысл, и поэтическую прелесть стихов"[2].

Автор по мере сил пытается следовать этому принципу.

"19 октября" 1825 года

И тут кончается искусство,

И дышат почва и судьба.

1

Есть стихотворения, в которых автор, сам того не сознавая, «угадывает» свою судьбу и судьбы своих героев. Чем крупнее поэт, тем больше таких неосознанных догадок, предсказаний, озарений разбросано в его стихах.

И только потомки в состоянии оценить эти догадки, ибо у них есть большое преимущество перед современниками: они знают, "что было дальше".

Стихотворение А. С. Пушкина "19 октября" 1825 года для самого поэта и для его героев, друзей-лицеистов, было, по-видимому, всего лишь первым (если не считать стихотворения "Пирующие студенты", написанного в лицейские годы) в ряду дружеских посланий, обращённых к лицейским друзьям. И только последний лицеист, переживший Пушкина почти на полвека, смог, по-видимому, оценить провидческую силу этих стихов.

"19 октября" 1825 года – это большое стихотворение со сложной и стройной композицией. Ефим Эткинд сравнивает стройность стихов Пушкина с архитектурной соразмерностью и завершённостью Санкт-Петербурга.

"В основе всякого произведения – и стихотворения и поэмы, лежит симметричная структура"[3], – пишет он. Поэтому, прежде всего, рассмотрим композицию стихотворения.

1. Октябрь 1825 года. Михайловское. Приближается лицейская годовщина. Пушкин в одиночестве вспоминает Лицей и лицеистов.

2. В воображении он переносится в Петербург. В определённом порядке ("иных уж нет, а те далече…".) "собираются" лицейские друзья: Николай Корсаков, который умер в Италии, Фёдор Матюшкин, находящийся в кругосветном плаванье и, наконец, сам Пушкин, отбывающий Михайловскую ссылку.

3. Первое обращение к друзьям: "Друзья мои, прекрасен наш союз".

4. Пушкин из наблюдателя превращается в участника пирушки. Он вспоминает о печальном прошлом (Южная ссылка).

5. Снова Михайловское. Близкое прошлое. Приезд друзей: Пущина, Дельвига, Горчакова. Мысли о «запоздалом» друге, Кюхельбекере.

6. Второе обращение к друзьям: "Пора и мне…". Если в первом обращении мысли о прошлом и настоящем, то в этом размышления о недалёком будущем. "Промчится год, и с вами снова я…".

7. Снова в воображении возникает Петербург. Встреча Пушкина с лицеистами через год.

Звучат три тоста:

"Да здравствует лицей…".
"Наставникам…".
"Ура наш царь!"

8. Третье обращение к друзьям: "Пируйте же, пока ещё мы тут! "Лицеисты «уходят» в том же порядке, что и появились: "Кто в гробе спит, кто дальный сиротеет… "Остаётся один последний лицеист, которому посвящены строки стихотворения: "Несчастный друг! Средь новых поколений / Докучный гость и лишний, и чужой…".

9. И снова Михайловское… Октябрь 1825 года. Поэт снова в одиночестве, но что-то в его настроении неуловимо изменилось.

Круг замкнулся.

2

А теперь обратимся к содержанию стихотворения.

Михайловское. Осень. Пушкин сидит у камина. Перед ним бокал вина. За окном – печальный осенний пейзаж. "Пустынная келья" освещена и согрета теплом камина. Вторая строфа начинается словами:

"Печален я, со мною друга нет,
С кем долгую запил бы я разлуку…".

Пушкин пытается мысленно представить себе лицейских друзей, но они не приходят. Тогда воображение переносит поэта "на брега Невы", где происходит дружеская пирушка. Начинают собираться друзья. Они появляются в строгом порядке, который Пушкин сформулирует только в 1830 году в восьмой главе "Евгения Онегина". "Иных уж нет, а те – далече…". Сам автор, с одной стороны, смотрит на эту встречу достаточно остранённо, как наблюдатель, с другой стороны, как и другие лицеисты, является её воображаемым участником.

Первым появляется тот, "кого нет", – Н. Корсаков, скончавшийся в Италии в 1820 году.

Потом те, кто "далече". Сначала – Матюшкин, находящийся далеко от невских берегов. Он, как всегда, в плаванье. Следующий за ним – сам Пушкин, отбывающий Михайловскую ссылку. В его первом обращении к лицейским: "Друзья мои, прекрасен наш союз… "звучит одновременно ликование и горечь. Поэт вспоминает Южную ссылку, разочарование, предательство друзей. Он снова мысленно переносится в Михайловское. Мысленно, так как вспоминает о недалёком прошлом, когда, пренебрегая запретом, его посетили близкие друзья. И опять, в строгом порядке, появляются лицеисты: Пущин, Дельвиг и Горчаков.

Наконец приходит четвёртый, «запоздалый» друг, который должен был приехать в Михайловское, но ещё почему-то не приехал – Вильгельм Кюхельбекер.

И снова Пушкин превращается из наблюдателя в участника. Но если первое его появление было связано с прошлым (печальное воспоминание о Южной ссылке), то это устремлено в будущее. Звучит предсказание, которое окажется пророческим: "Промчится год, и с вами снова я".

Наконец, все те, кого он призывал, кого мечтал увидеть, в сборе. На смену печали и горечи первых строк приходит ликование:

"Благослови, ликующая муза, благослови: да здравствует лицей!"

Звучат три тоста, обращённые к лицеистам, к учителям, к царю. Пушкин из участника опять превращается в наблюдателя, а пространство раздвигается до бесконечности: "Пируйте же, пока ещё мы тут!"

И снова друзья всё в том же строгом порядке. Но это уже не порядок появления, а порядок ухода: "Увы, наш круг час от часу редеет; кто в гробе спит, кто дальный сиротеет…" В последних строчках стихотворения Пушкин обращается к далёкому будущему и пытается представить себе, что будет испытывать последний оставшийся в живых лицеист.

3

"И время – прочь, и пространство – прочь".

Если пространственный контекст стихотворения ограничен определёнными географическими рамками: Михайловское в реальности, Петербург, Царское село, Одесса в воспоминаниях, Париж, Кавказ мимоходом, – то временной контекст стихотворения не укладывается в определённые рамки. От Михайловского дня, сжатого до мгновенья "проглянет день… и скроется…", – до вечности: "судьба глядит… мы близимся к началу своему…". Стихотворение продолжается во времени и после смерти Пушкина, охватывая почти шесть десятилетий, период, пока жив последний лицеист.

Можно сказать, что это стихотворение длиной в жизнь последнего лицеиста, князя Александра Михайловича Горчакова. А теперь обратимся к стихам.

19 ОКТЯБРЯ

Роняет лес багряный свой убор,
Сребрит мороз увянувшее поле,
Проглянет день как будто поневоле
И скроется за край окружных гор.
Пылай, камин, в моей пустынной келье;
А ты, вино, осенней стужи друг,
Пролей мне в грудь отрадное похмелье,
Минутное забвенье горьких мук.

Печален я: со мною друга нет,
С кем долгую запил бы я разлуку,
Кому бы мог пожать от сердца руку
И пожелать весёлых много лет.
Я пью один; вотще воображенье
Вокруг меня товарищей зовёт;
Знакомое не слышно приближенье,
И милого душа моя не ждёт.

Я пью один, и на брегах Невы
Меня друзья сегодня именуют…
Но многие ль и там из вас пируют?
Ещё кого не досчитались вы?

Кто изменил пленительной привычке?
Кого от вас увлёк холодный свет?
Чей глас умолк на братской перекличке?
Кто не пришёл? Кого меж вами нет?

Он не пришёл, кудрявый наш певец
С огнём в очах, с гитарой сладкогласной:
Под миртами Италии прекрасной
Он тихо спит, и дружеский резец
Не начертал над русскою могилой
Слов несколько на языке родном,
Чтоб некогда нашёл привет унылый
Сын севера, бродя в краю чужом.

Сидишь ли ты в кругу своих друзей,
Чужих небес любовник беспокойный?
Иль снова ты проходишь тропик знойный
И вечный лёд полунощных морей?
Счастливый путь!.. С лицейского порога
Ты на корабль перешагнул шутя,
И с той поры в морях твоя дорога,
О волн и бурь любимое дитя!