Отец, не надеясь на Макса, сказал, что сам её встретит:
— Позвони мне, как домой соберёшься.
“ Если ты к этому времени не напьёшься”, — подумала Варька.
***
Провожая подругу домой, Макс спросил:
— Варь, а тебе не страшно маму одну с отцом оставлять?
— Мне её жалко, конечно, — ответила подруга, — но это ведь и её выбор. Она могла давно развестись, но не захотела оставаться одна. Аспект у неё, видишь ли, экономический.
— Это ты о чём? — удивился Макс.
— Да так, — не стала вдаваться в подробности Варя.
— Но ведь это Петербург, — засомневался Максим. — Домой сможешь ездить только на каникулы.
Варвара горько усмехнулась.
— Знаешь, Макс, я бы и на каникулы не возвращалась. Найду подработку и останусь. Не хочу его видеть, никогда. У Ольки Сергиенко отчим, и тот, кажется, любит её больше, чем мой родной отец. Я для него —как подкидыш.
Максим отвёл взгляд.
— А я… я бы ездил, — тихо сказал он, словно самому себе. — Маме и так с мелким тяжело, он же ураган. Хоть бы помогал.
После бала… После бала…
Варя провернула ключ в замке и прислушалась. Тихонечко зашла в прихожую, сбросила туфли. Отложила клатч, зашла в комнату.
“Отца нет. Интересно, где он? Отлично. Хотя, может, зря радуюсь, лопает где-нибудь, мой выпускной отмечает. Ох, не нравится мне всё это”, — задумалась девушка.
Мама не спала, зашла в комнату к дочери:
— Странно, он ведь тебя ушёл встречать. И на сотовый не отвечает.
Варя пожала плечами и решила лечь спать. Что толку сидеть в темной комнате и ждать. Ждать чего? Когда можно будет выскочить на улицу? На всякий случай переоделась в спортивный костюм. Она давно перестала спать в одной пижамке. Еще когда маленькая с мамой выбегала в подъезд, в прихожей всегда наготове были шлепки, чтобы можно было быстро всунуть ноги и побежать. Надеюсь, этот спринт скоро закончится для меня, а для мамы. Зачем ей это? Глаза закрылись, усталость взяла свое. Варвара уснула.
Проснулась, выглянула в окно — уже день, побрела в ванную. Результаты ЕГЭ уже отправлены в институт, проходной балл она прошла, даже попала на бюджет. С отцом договорилась, что он на первое время даст денег, а дальше она найдёт подработку. Хотя, папаша, конечно, не жадничал и в деньгах не отказывал.
Умывшись, девушка решила попить кофе, зашла на кухню и удивилась. Мама сидела за столом заплаканная и, похоже, даже не ложилась.
— Что-то случилось? — заволновалась дочь.
— Отец твой не вернулся, непонятно, где его носит, — потирая опухшие от слез глаза, сказала мать.
— Ну и ладно, может, у кого из друзей пил и уснул, — предположила Варя. — Проспится, может, и руки не будет распускать.
Внезапный звонок в дверь заставил обоих подскочить.
— Вот и закончились спокойное время, — выдохнула Варя. — Жди неприятностей. И приготовилась к худшему.
Но, как оказалось позже, «ад на сегодня откладывался», что-то пошло не так.
В прихожую вошел высокий мужчина с пронзительным взглядом и тонкими, как нитка, поджатыми губами. Такие жесткие губы не предвещали ничего доброго. Он был одет в серую полицейскую форму, форма была ему подстать. Полицейский позвал мать и сообщил, что её благоверный находится в травматологии.
— Супер? — улыбка сама расползлась по лицу Вари, хотя ситуация выходила деструктивная. Странно, но в этот момент мужчина почему-то стал чуточку симпатичнее. Варвара прислушалась.
— Что случилось? — спросила мать.
— Он нарвался ночью на пьяных подростков, — начал повествование мужчина. — Вы же знаете, сейчас ни один выпускной без алкоголя не обходится.
Выяснилось, что поздно ночью, или, лучше сказать, ранним утром, он пошёл встречать дочь после выпускного бала, но по дороге встретил нетрезвых выпускников. Те тихо, мирно курили в сторонке.
— Эй, молодёжь, вы что себе позволяете, кто вам разрешил курить, салаги? — я вас спрашиваю? — Вы сначала вырастите, молокососы, не успели школу закончить, уже по подворотням курите. Сегодня курите, а завтра воровать пойдёте, — шпана малолетняя, — наехал на них, теряющий контроль Михаил Андреевич.
— Вали отсюда, мужик, пока тебе не помогли, — огрызнулись парни.
Какого черта эти сопляки себе позволяют? Он им слово, а они его куда подальше. Желваки заходили на скулах. Дома за такое давно бы в стену впечатал. Привычка к безнаказанности, помноженная на алкогольную отвагу, шептала на ухо: «А ты им покажи. Научи уважению».
Ну конечно, он им покажет. Раз слова не доходят — дойдёт через кулаки. Это единственно верный метод воспитания. Вон, Варька какая выросла? Шёлковая. Потому что знала — слово отца закон. И эти щенки сейчас узнают.
— Бей его, Миха, — это же Варькин отец, — крикнул Серега.
— На, урод, получай, — добавил Мишка, — будешь Варьку бить, добавим ещё.
Ребята оказались не промах, и дали отпор самонадеянному мужику. Хук справа в челюсть, а затем и в солнышко, согнули пополам назойливого мужика, посмевшего прочитать нотацию молодым и вечно пьяным.
Михаил Андреевич, скорчившись от боли, лежал на сухом и прохладном асфальте, не в силах произнести ни звука. В голове крутилась злость на парней и на свое бессилие. И только свет фонарей был свидетелем его фиаско.
Ребята оставили его, хрипящего, на асфальте и двинулись дальше, смывая адреналин пивом. Но их триумф был недолгим: за углом показались синие проблесковые маячки патрульной машины.
В отделении история быстро прояснилась. Да, несовершеннолетние. Да, выпивали. Но агрессором был взрослый мужчина, который теперь сидел в коридоре больницы, держась за горло и не в силах вымолвить ни слова. Парни отделались протоколом за распитие и оставление избитого мужика в опасности.
И никто бы не узнал маленькую, страшную деталь. Но один из полицейских был отцом их одноклассницы. Он отвел Мишку Левина в сторону. — Левин, это не самооборона, это месть. За Варьку, да?
Мишка не ответил. Он просто смотрел на свои сбитые костяшки. И этого было достаточно.
Обиженный отец семейства, после того как первые членораздельные звуки смог произносить, собрался в полицию подавать заявление на драчунов.
На что Варя резонно заметила:
— А что, ты только нас можешь бить безнаказанно? А с мальчиками справиться не мог? Я бы не советовала тебе позориться, да и парням не стоит жизнь статьёй портить. А вообще пошли, — я и сама на тебя хотела заявление написать, что ты меня избиваешь. Или лучше в органы опеки? Что посоветуешь?
— И как ты докажешь? — хотел усмехнуться отец, но синяк на скуле напомнил о себе болью.
— Соседей попрошу быть свидетелями, — не моргнув глазом, ответила дочь.
“ Побои прошли, в больницу зря не сходила. Стоило бы позаботиться о доказательствах. А ещё собираюсь в прокуроры”. Варвара ругала себя за недогадливость, почесывая черную макушку.
— Я твой отец, ты не посмеешь писать заявление против меня, — начал Михаил Андреевич.
— А я твоя дочь, — возразила Варя, — ты же посмел на меня поднять руку?
После ссоры с дочерью он немного поостыл и на некоторое время притих.
За хлопотами и сборами незаметно наступил август.
— Тебя проводить? — спросил отец, косясь на тяжелый Варькин чемодан.
— Он на колесиках, сама дотащу, если что, Макс поможет, — возразила Варя. — И я хотела тебе сказать: если ты причинишь вред маме, я тебя посажу.
— Институт сначала закончи, — усмехнулся отец, — прокурор недоделанный.
Варя уехала в Санкт-Петербург на учебу.
***
Впервые она дышала без страха: привычный холодный узел в солнечном сплетении развязался, уступив место забытой лёгкости — целому году покоя. Она поклялась себе не возвращаться, но тоска по маме оказалась той единственной силой, что способна сломить любую клятву. Она не выдержала.
В поезде, под мерный стук колёс, Максим смотрел на Варвару, и уголки его губ невольно поднимались в улыбке. Он помнил, как впервые увидел ее в школе – дерзкую, с горящими глазами. «И она выбрала меня…» – эта мысль до сих пор казалась невероятной. Даже на каникулах он не хотел расставаться с Варенькой. Парень сидел, размышляя, как после окончания института сделает ей предложение.
– Макс, ты чему улыбаешься, задумал что? – спросила Варя, слегка наклонив голову. – Давай чаю попьём, я пирожков в дорогу прихватила. Сходи за стаканами и кипятком к проводнице, пожалуйста.
Максим послушно пошёл в другой конец вагона. Скользнув взглядом по отражению в окне, он заметил, как две девушки переглянулись и улыбнулись ему вслед. Смутившись, он ускорил шаг.
– Максим, тебе девушки комплимент сделали, ты что засмущался, хоть бы спасибо сказал, – улыбнулась Варвара, когда он вернулся.
– А ты что, совсем не ревнуешь? – шёпотом спросил, покрасневший от смущения парень.
– Ревнуешь – значит, не доверяешь, – рассмеялась Варвара. – Я тебе доверяю.
Она достала из пакета пирожки и коробочку с чаем, ловко разложила еду на столике и опустила чайные пакетики в стаканы, которые стояли в красивых резных подстаканниках. Чай был горячим, обжигал пальцы сквозь стекло. Варя подула на него и посмотрела в окно. За ним мелькали поля, словно лоскутное одеяло, и вдалеке виднелись силуэты деревень. Первый учебный год прошёл удивительно спокойно. Общежитие стало новой гаванью, где не было места страху возвращения и не было нужды прятаться в чужих квартирах. Чай остыл, и она отхлебнула первый глоток.
– Вкусно? – повернулась она к нему.
– Конечно.
– Я знаю, что ты любишь с мясом.
Макс кивнул.
Вот уже родной вокзал. Интересно, её кто-то встретит? Макс проводил её до остановки, посадил в автобус, помог с чемоданами. Звать его с собой Варя не стала, во-первых, у него своя ноша не легче, во-вторых, парню не терпится увидеть родных.
– Пока, Макс, завтра увидимся, – попрощалась Варя.
– Пока.
– Остановка “Техникум”, – объявляет автоинформатор. Толпа едущих с вокзала выносит Варю плотной лавиной. На остановке её встречает мама:
– Давай помогу.
– Отец где?
– На работе. Я боялась, что ты не приедешь, – говорит мать.
– Он тебя обижал?
– Нет. Правда, нет, сама удивляюсь.
Варя вдруг вспомнила разговор недельной давности.
— Всё хорошо, доченька, ты не волнуйся, — бодрый голос матери в трубке звучал так фальшиво, что у Вари свело скулы.
Она молча смотрела в окно комнаты, на далёкие огни большого города. «Хорошо» — это слово в их семье давно потеряло настоящий смысл. Память услужливо подсунула картинку из прошлого: ледяной, до боли в ступнях, линолеум в коридоре, торопливый шёпот мамы: «Тише, тише…», и как они, хватая на лету тёплые сапоги, выскочили в морозную ночь. А потом — запах чужой квартиры, корвалола и стыда, густого, как кисель, в маленькой кухне у соседки.
И всё же, за эти каникулы что-то изменилось. В этом хрупком перемирии, которое Варя мысленно окрестила «периодом затишья», появились новые правила. Отец по-прежнему возвращался поздно. Слышно было, как он долго возится с замком, потом тяжело, всем телом, наваливается на дверь. По коридору плыл густой запах спирта и табака. Но вместо привычных криков и грохота, раздавались лишь тяжёлые, шаркающие шаги в сторону спальни и глухой стук — упал на кровать. И тишина.
— Что это с ним? — спросила Варя у матери однажды вечером, когда они мыли посуду.
Мать, не поворачиваясь, пожала плечами. Её спина казалась напряжённой.
— Устаёт, наверное. Возраст, — в её голосе прозвучала такая отчаянная надежда, что Варе стало не по себе. — Может, и правда, к старости ума набирается...
Варя ничего не ответила, лишь сильнее сжала в руке мокрую губку. Она чувствовала, как по спине пробегает холодок необъяснимой тревоги. Она ещё не догадывалась, какой страшной ценой будет куплено это внезапное «прозрение» отца.
***
Каникулы закончились быстро за домашней суетой, пришло время возвращаться на учебу.
Отец не был жадным — это качество он презирал и в себе, и в других. Поэтому каждое первое число на Варину карту без напоминаний поступала сумма, позволявшая не думать о подработках. Она была благодарна, но тратила с умом, словно боясь нарушить негласный договор. Отец, начальник департамента с солидным окладом, предлагал снять ей квартиру, подальше от общежитской суеты. «Зачем тебе этот балаган?» — недоумевал он во время редких звонков.
Но Варя отказалась. Ей был нужен именно этот «балаган»: ночные разговоры на кухне, одолженная до стипендии пары сотенных, вечная суета и ощущение причастности к чему-то большому и немного хаотичному. Сидеть одной в съёмной квартире казалось ей худшей версией взрослой жизни.
***
Уголовное право, начавшееся на втором курсе, оказалось минным полем. Каждое дело, которое Варя изучала, взрывалось внутри осколками чужой боли. Она старалась держаться, выстраивать профессиональную дистанцию, но раз за разом проваливалась в ледяную воду чужих трагедий. Особенно когда речь заходила о насилии в семье.
Она листала материалы очередного дела. Сухие строки протокола казались неуместными, кощунственными рядом с фотографиями избитых детей и женщин с потухшими глазами.
«– Почему не обращались ранее?»
«– Он обещал, что это в последний раз».
«– Что изменилось сегодня?»
«– Он на ребёнка руку поднял. Сын в хирургии... переломы рёбер...»
