– Вроде того.
– Он вытащит тебя?
– Буду надеяться.
Мужчина оглядел меня с ног до головы, а потом протянул руку.
– Игорь.
– Моне, – я крепко сжал его руку.
В его сдержанной улыбке неожиданно для себя я уловил неподдельную искренность. Он принялся расспрашивать про адвоката, а я рассказывать про сектора, про Магистра, про Слесаря и Болта и про многое другое.
– То есть городские районы поделены на сектора, которые мы обычно называем микрорайонами.
– Верно.
– И этот сектор – Черташинский, потому что находится вокруг Черташинского рынка?
– Да. Чертовка – его сердце.
– А ты раньше жил в подземке на Тимирязевской?
– Так. Это почти на границе сектора.
– Удивительно. Я столько раз там проходил и никогда тебя не замечал.
– Нас многие не замечают. Для большинства мы не существуем. Обратить на нас внимание – значит, признать, что мы есть, что мы – проблема, которая существует, несмотря на старания тех, кто стоит выше нас, разобраться с ситуацией. Хотя разве они разбираются, помогают? Вот Магистр помогает.
– Магистр – это хозяин сектора?
– Он его глава. У нас нет хозяина, мы свободные люди.
– Но вы должны платить ему за возможность попрошайничать.
– Мы не попрошайничаем. Мы показываем, что нам нужна помощь, и те, кто может помочь, помогают. Только так.
– Но вы платите этому Магистру за возможность… демонстрировать свою нужду в помощи. Так?
– Да, это сродни налога. И все зависит от места, от твоей деятельности, от твоего физического состояния. Есть те, кто работает без налогов. К примеру, баба Яля – ей почти под восемьдесят – последние сорок лет провела на одном пятачке в Черташинке, возле котельной. И она не платит налоги, разве что помогает с готовкой, когда нужно.
– Но ты платишь?
– Уже нет, я больше не промышляю в секторе. Я платил, как и многие, базовую в неделю. Я не умею играть на инструменте, руки и ноги у меня на месте, да и я ничего не продаю.
– А что бы ты мог продавать?
– Те же цветы. Знаешь, сколько денег эти бабки заколачивают на сорняках? Страшно суммы называть. И потому-то у них налоги выше моего.
– Ты теперь не платишь, потому что покинул район?
– Сектор, – я поправил товарища. – Нет, просто я больше не живу на Тимирязевской. Мне никто не запрещает жить в секторе. Но просить деньги или ночевать в местах, где работают другие, я не могу.
– И где ты теперь будешь ночевать?
Я пожал плечами.
– Там да сям. В секторе много мест, о которых никто не знает и где можно перекантоваться. Особенно эти места выручают в непогоду. Правда признаюсь, что без денег сложно. Иногда ведь хочется чего-то вкусного.
– Но ты не можешь попрошайничать, прости, просить деньги без разрешения вашего главного?
– Вроде того. Можно втихую работать где-нибудь во дворах или на отшибе, где почти не бывает людей Магистра. Но в многолюдных местах – нет. Если меня заметят за работой и у меня не будет разрешения Магистра, могут и пришить.
– Серьезно? Пришить?
– Да. Для Магистра это бизнес. Он следит, чтобы район мирно существовал. А чтобы он существовал мирно, нужно, чтобы все соблюдали правила: просить деньги там, где разрешено, спать в тех местах, за которые платят и не чинить беспредел.
– Но как он умудряется за вами следить?
– У него есть помощники. Есть Слесарь – отличный мужик. Он руководит работой на рынке. Есть еще товарищи вроде Болта – они почти всегда в городе, помогают, кому нужно, проверяют новичков и старожил, собирают дань, успокаивают дебоширов и даже из ментовки могут вытащить.
– А тебя вытащат?
– Я не знаю. Я ведь больше не плачу налог.
– И не будешь?
– Нет. Меня выжили из моего перехода. Теперь я снова свободная птица.
– А если податься в другой район?
– Сектор! Что же, я думал об этом, это не запрещено. Но другие сектора я плохо знаю. В тех, что ближе к центру города, жить легче, но и народ там сволочной. Поэтому я стараюсь оставаться здесь. Тем более всегда можно оказаться в Надпочечнике.
– А что это?
– Надпочечник? Один из худших секторов города. Скорее даже секторов, да-да, целый ряд секторов, почти район.
То было правдой. О Надпочечнике ходили самые разные байки, большинство из которых не имело ничего общего с действительностью, но одна была правдивой – бездомные в Надпочечнике заканчивали плохо.
Несколько лет назад бездомные из Надпочечника стали массово пропадать, а позже их тела находили в других секторах, на окраинах или вовсе за чертой города. Господа с медицинскими дипломами из соответствующих инстанций вначале не придавали этому значения, пока не сопоставили факты: у найденных отсутствовали внутренние органы. У кого-то вырезали почки, у кого-то поджелудочную. Чаще всего недоставало почек. Отчего сектор и получил свое название.
Репортеры быстро разнюхали, в чем дело, и превратили новость о мертвых бездомных в сенсацию про маньяка. На деле все обстояло не так прозаично: те, кто задолжал местному Магистру, отправлялись на хирургический стол. А учитывая, как легко люди в Надпочечнике попадали в должники, подпольный хирургический кабинет превратился в настоящий конвейер, где бездомных разбирали на запчасти.
Через некоторое время хирургию прикрыли, кого-то посадили, кто-то погиб при задержании. Магистр вышел сухим из воды и стал вести свой бизнес с меньшим размахом. История напоминала сюжет дешевого хоррора, и потому о ней вскоре забыли даже репортеры, нарывшие ее. Не забыли только те, кто жил на улицах сектора. Бездомных в Надпочечнике стало меньше – остались лишь те, кто был уверен в своих способностях приспосабливаться. И наркоманы.
Наркотиков в Надпочечнике хватало. Не самого высокого качества, но достаточно, чтобы заткнуть ноющую боль. Именно те, кто употреблял, в конечном счете и становились расходным материалом в хирургии Магистра. Мне всегда казалось, что ценны органы только здоровых людей. Как выяснилось, и самый пропащий из нас чего-то да стоил.
Местные власти не раз пытались вычистить район, но раз за разом терпели неудачу. У чиновников вечно не хватало денег, зато их всегда хватало у Магистра, с чьей легкой руки кормились местные главы социальных служб, депутаты, их любовницы, жены и дети от первых браков.
– А есть еще Ватикан, – встрял в разговор третий обитатель нашей камеры. До того он молча слушал мои рассказы.
– Ватикан? – переспросил прилично одетый сокамерник.
– Не обращай внимания. Ватикан – байки.
– Не байки. Говорю тебе, я там был.
– Конечно. Ты был в свободном городке из палаток и шалашей, где все живут в мире и согласии, поют песни и на обед всегда получают горячий суп?
– Ты сейчас хиппи описал, – он прокашлялся, а после наклонился к нам и прошептал, – я же был в Ватикане. Он находится далеко за Черташинским сектором, почти на отшибе города. Там немного палаток, всего одна, но большая, на сотню человек. Туда часто приезжают врачи и социальные службы. К попавшим туда относятся по-человечески, помогают с документами и медицинскими осмотрами и даже находят родственников.
Я поднялся. Было тошно слушать про вымышленный лагерь, который, даже не будь вымыслом, несомненно, был бы спален дотла людьми вроде Магистра из Надпочечника. Никому такая инициатива не была нужна: ни мученикам, ни главам других секторов.
– Уважаемый, если выберешься раньше меня, загляни на Черташинский рынок, спроси Слесаря и передай ему следующее: Моне сожалеет и хочет вернуться, сейчас он в аквариуме, – я обратился к опрятно одетому господину.
К вечеру его выпустили, оставив меня в камере наедине с наркоманом. Разговор у нас не клеился, мой сосед почти все время спал, изредка издавая протяжные стоны, сигнализирующие об охватившей его дурноте.
На следующее утро меня отвели в кабинет, где я был днем ранее. Там меня ждали старлей и пара молодых человек. Девушка морщилась, всем своим видом демонстрируя отвращение к этому месту. Казалось, что ее роскошные белоснежные волосы теряли свой блеск с каждой проведенной в помещении минутой. Рядом с ней стоял рослый мужчина, ее хахаль, усердно печатавший что-то в телефоне. Когда я зашел, он подскочил и махнул в мою сторону рукой.
– Этот?
Блондинка внимательно всмотрелась мне в лицо, а после закачала головой. Старлей приблизился и протянул лист бумаги, вверху которого было написано «Заявление».
– Узнаешь эту девушку?
Я закачал головой.
– Точно? В том же месте и в то же время, когда ты находился под мостом, у Игнатовской Елены был украден телефон марки «Эйпл». В золотом чехле. На сто двадцать восемь гигабайт.
– На двести пятьдесят шесть, – поправил мужчина, – четырнадцатая модель.
Я молча их слушал, не понимая и половины сказанного. У меня-то и телефона не было, так что их разговор казался мне чем-то заумным. Зато чувство, что мне шьют дело, было до боли знакомым.
– Посмотри на него. Присмотрись хорошо. Он это? – парень не унимался. Видимо, он хотел поскорее найти виновного и вернуться к своим важным делам.
– Говорю же, что нет. Тот был рыжим.
– Но, может, ты обозналась? Там ведь было темно!
– Нет, милый, на него падал свет от фонаря, и я видела его ухо. Оно было как бы… ну такое…
Она не могла подобрать слова, чтобы описать увиденного человека. Благо я мог. Я знал, что сдавать товарища – последнее дело, но встал вопрос: я или он. И я ни на миг не задумался.
Ван Гог был отличным мужиком, который отличался умением оказываться там, где не следует. Минувшим летом мы часто проникали в музеи. Ван Гог любил шататься по выставкам, прикидываясь не бездомным, а потрепанным жизнью представителем интеллектуальной городской прослойки. Так он описывал себя, когда кто-то придирался к нашему внешнему виду. Он отличался не только удивительными познаниями в живописи и искусстве, но и невероятным чувством стиля, как описал его корреспондент какой-то районной газетенки, узнав о жизни бездомного. После выхода статьи, где восхваляли острый ум и эрудированность Ван Гога, он стал местной знаменитостью. Ровно до того момента, пока не понял, что никому из читателей на самом деле до него не было дела. Получив свою порцию внимания и славы, он так и остался жить на улице, ходить на выставки, демонстрировать свою эрудированность, и пил. А когда он пил, то превращался из Ван Гога в обыкновенного Григория, способного учинить мордобой, насмехаться над чужим горем и ограбить одинокую девушку.
– Ухо будто только что сварено и запечено под сырной коркой, – выдал я и принялся описывать товарища во всех подробностях, которые только сумел вспомнить.
Они уставились на меня. Первым отреагировал старлей.
– Знаешь его?
– Рыжий. Левое ухо травмировано. Еще у него отсутствует фаланга на мизинце не помню какой руки. Мы зовем его Ван Гогом. Он работает у Старослесарской, недалеко от рынка.
– Я это проверю.
Мужчина с погонами записал информацию в блокнот и распорядился отвести меня обратно в камеру.
– Это точно не он? – услышал я брошенные вслед слова, горящего желанием поскорее найти виновника, мужчина-заявитель. Его голос звучал раздосадованным.
К вечеру за мной еще раз зашел дежурный и отвел в кабинет, где ранее проходил допрос. Мне вернули куртку и свитер, а на выходе вручили бумажку, где указывалось, что ко мне не имелось никаких претензий.
– Будешь писать заявление на поиск паспорта? – в дверях меня остановил старлей.
Я закачал головой.
– Ну смотри. Возьмут в следующий раз, могут и вовсе депортировать. В Мордовию ту же.
Но меня это не волновало. Что по себе означал этот кусок бумажки в бордовом переплете? Разве он говорил, кем я являлся? Глупость какая. Тридцать два листка, которыми-то и жопу не подотрешь, диктовали, кто ты, сколько тебе лет и какой ты национальности. Я был свободным человеком от рождения, и мне не был нужен ни паспорт, ни что-либо другое, подтверждающее это.
Глава 5
Часть 1. Глава 5
От лица Моне
20 февраля
Я сидел на вершине горы во дворе, где раньше располагалась социальная столовая. Недавно на ее месте открылся магазин секонд-хенда, но каких-то кардинальных изменений я не заметил. Что раньше счастливые бездомные выстраивались вдоль здания в надежде утолить голод, что сейчас очередь была наполнена людьми, также голодными и нетерпеливыми, разве что не из-за продуктов, а неуемного желания выглядеть лучше, чем стоящий впереди очереди сосед.
Рядом со мной сидел Белицкий. После того как я избежал ареста, мы виделись чаще обычного. Словно, старались наверстать упущенные встречи и разговоры. Один раз мы искали новую ночлежку, в другой – собирали бутылки и таскались по приемным пунктам. На этот раз Белицкий нашел почти не тронутый противень запеканки, который решил разделить со мной.
Я вынес из ближайшего магазина хлеб и ложки, и мы принялись уплетать за обе щеки, очевидно, посланный нам свыше ужин. Запеканка вызвала у меня приятные воспоминания о детстве. В детском саду, куда мать отводила меня крайне редко, чаще отдавая предпочтение пыльной кладовке, к завтраку всегда готовили запеканку с изюмом. Теперь же, когда я вырос, остались только воспоминания, вызванные случайной находкой.
– Какое расточительство.
Белицкий показал на окна дома, перед которым мы сидели. Вершина горы была на одном уровне с верхним этажом, благодаря чему нам открывалось все, что происходило в квартирах с незашторенными окнами. Я надел очки и рассмотрел «содержимое» одного из жилищ: девушка стряхивала на оконный отлив хлебные крошки и горбушки.
– Ни один человек не жрет столько хлеба, сколько голуби, – увиденное явно разозлило Белицкого.
Я не стал ничего отвечать, и проглотил большой кусок запеканки. Темнота быстро опускалась, и квартиры дома стал заполнять свет – символ домашнего уюта и тепла. Заметив высокую женщину в одном из окон, я принялся разглядывать ее.
Она явно не принадлежала этому месту. То, как она держала спину, ее строгие черты лица, взгляд – все это говорило о том, что ее место было где-то в центре города, там, где потолки достигают четырехметровой высоты, где на первых этажах зданий располагаются выставочные залы с редкими экспонатами.
Однозначно, она жила не здесь, не в этом секторе и даже не в этом районе, где серости было больше, чем в остальных вместе взятых. Грусть, застывшая в ее глазах, была вызвана чем-то, что никогда не волновало местных в меру их недальновидности и убогости. Жителей хрущевки глодали коммунальные проблемы, шумные соседи, задержки зарплат и неопределенность, вызванная очередным переносом капитального ремонта здания. Ее же мысли были заняты чем-то более значительным.
Раньше я встречал подобных ей женщин, когда обитал в центре города. Такие ходят по магазинам обязательно в компании подруг и с рослыми мужчинами за спиной. Они не знают проблем с дешевыми окнами, которые не держат тепло зимой, а их детей одевают в опрятную одежку с самого дня рождения. Такие женщины вечно носят в сумочках умные книги, содержимое которых не только пересказать нельзя, но и чье название порой становится испытанием для дикции.
Она принадлежала не этому месту. Такая красота не могла пробиться сквозь лишенный жизненного солнечного света асфальт Черташинского сектора и не могла вырасти под выхлопами дешевых автомобилей, заполняющих местные дворы.
