Района закатила глаза и потянулась в карман, чтобы закурить, однако тут же одёрнула себя. В церкви разрешается курить? А пить эль? Уже несколько месяцев она не бралась за сигареты. Ей даже начало казаться, будто сильная тягота осталась позади. Но что-то изменилось с появлением нового пастыря.
Сам Мори изменился. Со всеми своими жителями. Все вдруг оживились, суета и сутолока вырвались из бездушных пучин моря прямо на тропы, рассекающие этот клочок земли. Они заполонили собой покосившиеся домики и зачахшие души морийцев. Все люди внезапно оживились. Островитяне будто начали общаться ретивее и спорить. Даже сплетни появились новые – впредь не только о соседях и спорте. На горизонте мелькнули перемены. И это заставляло Району нервничать.
– Здесь, вдали от войны и голода, каждый может уединиться с Господом нашим, – громогласно объявил Алистер.
Морийцы перекинулись взглядом, но протестовать не стали. Уж им до войны дела точно не было, как бы лицемерно много о ней не болтали. А вот голод – иное дело. Старцы острова предрекали молох неурожая. Мол, скоро наступят времена, когда вновь придётся от голода бросаться на скалы и срывать сухую траву, поедая её вместе с корнями. Сама Района такие времена не застала, однако боялась подобного исхода не меньше, чем вторжения нацистов на остров.
Бартлей горделиво рассказывал пастырю о Мори. О тяжёлом историческом прошлом во время войны за независимость; о том, насколько местные набожны. Не чуждался плести красноречивые оды о священной миссии настоятеля на острове. В общем, всякий бред.
– Вы, наверное, думаете, что мы эти два года храм вообще не посещали, но это не так, – выпалил Тиган на весь двор.
Района от стыда уронила лицо на ладонь. Конечно, морийцы ходили в церковь каждое воскресенье. И Богу молились, умещаясь во всём том бардаке, который своими же руками расчистил пастырь. Сквозь растопыренные пальцы магазинщица покосилась на священника. Однако Алистер вовсе не казался смущённым или обиженным. Осклабившись, он уверенно кивал, будто принимал слова Тигана за чистую монету.
– Мы молились. Прежний настоятель даже научил нас коллективным исповедям.
– Неужели? – поинтересовался Фланаган. – Никогда не слышал о таком.
– Мы можем показать! – радостно заявил президент. Толпа лихо вторила. По двору тут же пронёсся ликующий гул. Все оживились.
– Бартлей, ты ведь не хочешь, чтобы мы туда возвращались? – возмутилась Района, пересекая лужайку широким шагом. – Там же… ну…
– Мы покажем настоятелю нашу набожность. Что в этом плохого?
О'Лири приблизилась ещё ближе к старику. Сквозь сжатые челюсти она пробубнила:
– Там же пахнет, Тиган! – Района выпучила глаза и мотнула головой, будто всем своим видом пыталась достучаться до президента. – Не думаешь о нас, так подумай, как твой священничек там задохнётся.
Продавщица покосилась в сторону пастыря. Тот глядел на неё в ответ, очевидно, расслышав отчётливо всё, что она сказала. От неловкости О'Лири выдавила из себя скупую улыбку. Алистер ответил тем же, только шире. А вот Бартлей вовсе не выглядел смущённым. Нахмурившись, он отстранился от Районы. Только тогда лавочница поняла, что Тиган был в стельку пьян. Президент заявил – громче, чем следовало:
– Знаешь, а я ведь чувствую здесь запах только от тебя, Района. Запах сигарет. Ты что, курила в церкви?
Его голос прогремел на весь клуатр, а по толпе вновь пронеслась возня. Все принялись шушукаться. Некоторые – усмехаться. У торговки широко распахнулись глаза, рот в возмущении тоже раскрылся, но слова не последовали, будто заволокло их где-то в глотке табачным дымом.
– Так что, если хочешь, не иди. А мы все лучше помолимся, – отрезал президент.
Народ дружно закивал, а затем посыпался по газону в помещение, словно бусины, при этом предусмотрительно обходя стороной стерву Району. Ведь негоже было войти в дом Божий, когда одежда насквозь пропахла табаком. Среди удаляющихся лиц вдалеке мелькнула Эдалин. Двумя руками она крепко удерживала подвыпившего мужа, что едва волочил ноги. Ну, а дочурки – снова нечёсаные. А им ведь замечание никто и не думал делать. Даже пьяному Бартлею. Очевидно, его одурманил не только разбавленный помойный эль из бочонка.
Люди спешно занимали места. Мамочки усаживали детишек на колени, чтобы уместились все, однако надобности за этим не имелось. Народу на деле пришло не так уж и много. О'Лири медленно плелась за остальными. Тошнотворный запах тут же ударил в нос, и где-то в животе скрутило. Последовав в самый конец зала, морийка уже было направилась к выходу, однако остановилась, обернувшись. Тиган усадил Алистера на стул у алтаря как гостя. Пастырь беззаботно улыбался всё это время, пока скользящий взгляд его не застрял на продавщице. Лицо его сделалось серьёзным и даже слегка хмурым.
Района восприняла это за недоброжелательный жест. Неужели настоятель купился на лесть здешних жителей и воспротивился её присутствию в церкви? Значит, он оказался гораздо глупее предполагаемого.
Бартлей с остальным мужичьём возился у передних скамеек. Они рассаживали гостей и перекрикивались с настоятелем, будто готовились не к воскресной службе – в понедельник, – а планировали устроить сценку в пригородном театре. Района нахмурилась и уселась на заднем ряду. Выудив из кармана пачку сигарет, она откинула бумажную крышку и принялась нюхать табак, не прикуривая. Тиган, тут же подметивший наглость прихожанки, покраснел от злости.
– Района! – его дрожащий голос эхом раскинулся на всю широкую залу. – Не хочешь выйти первой и покаяться?
– Нет уж! – приподняв брови, парировала лавочница. Слабая улыбка сквозь сжатые губы выглядела враждебно.
– Ну, давай же! Тебя единственную тут мы застали в грехе, – заметил Тиган. – Братья, что скажете?
Толпа загудела. Среди злобных лиц мелькнул оскал Эдалин. Она радостно обернулась.
– Довольно, Бартлей, –поднявшись со стула и подойдя к президенту, заявил Алистер и мягко похлопал старика по плечу. – Исповедь – дело добровольное. Тем более я видел: в церкви она не курила.
"Тогда тебе стоило объявить об этом ещё во дворе, когда все глумились надо мной!" – подумала Района.
– Кто тогда выйдет? – Бартлей обратился к толпе. – Оскар, давай же, выйди ты.
Сидящие схватились за имя бедолаги, как за спасательный круг. Сзади мужики начали толкать мальчишку в спину, а женщины принялись роптать. Лицо Оскара исказила тревога. Крючковатый нос побагровел, равно как и щёки с шеей. Вытаращенные глаза его метались по зале в поисках спасения. А все вокруг смеялись и, как казалось на первый взгляд, добродушно подталкивали его к алтарю. Тиган обратился к Алистеру:
– Мы так исповедуемся.
Ковыляя по дощатому настилу, юноша неуверенно вышел вперёд, а затем медленно сел на колени. Прочие опустились на свои места. Фланаган же, напротив, поднялся, но Бартлей махнул ему рукой.
– Давайте я покажу, как у нас принято. Нас этому научил прежний настоятель. С ним службы проходили именно так.
Алистер бросил неуверенный взгляд на старика, а затем на Оскара. Он коротко кивнул, снова улыбнувшись. Будто в ответ вновь озарившей его лицо теплоте, осклабилась и Района. Только вот её улыбка казалась отнюдь не тёплой.
– Да будет так, – заявил Фланаган и уселся обратно. – Пусть кается, но грехи отпускать ему не каждый может, имейте в виду.
Бартлей на это кивнул и направился к Оскару. Тот стянул шапку с курчавых волос и с опаской взглянул на морийца.
– Ну, Оскар, чего же нам расскажешь? – спросил Тиган. – Не хочешь ли ты покаяться?
– Хочу, – нетвёрдо ответил юноша.
– В чём же?
– Ну, я…
– Не бойся, Оскар. Мы все тут не без греха.
Района, закусив губу, покосилась на пастыря. Тот начинал широко улыбаться, как только ловил на себе чей-то взгляд. Однако глаза его становились холодными, стоило лишь взглянуть в сторону алтаря.
– Говори же, Оскар, – проворчал Бартлей. Словно эхо, эти же слова исторгла из себя толпа мирян.
– Ну, я забыл помолиться прошлой ночью и улёгся спать.
Фланаган кивнул и уже хотел встать со стула. Тиган его остановил рукой и вновь обратился к мальчишке.
– А что ещё сделал? К примеру, Уолш видела, как ты ударил её дочурку, когда девочки игрались во дворе. Зачем ты это сделал?
По лицу Оскара пробежала тень страха. Он с опаской взглянул на Эдалин. Та сидела безмолвно и холодно, словно статуя или судья, обрывающий чужую судьбу ложью.
– Да не ударял я её. Легонько толкнул, может, – запнулся юноша. – Она издевалась надо мной. Осыпала ругательствами и не давала пройти.
– Ты ударил маленькую девочку. Разве этому может быть оправдание?
– Не бил я её! – воскликнул Оскар.
Фланаган встал с места.
– Я не понял, это исповедь или суд?
– Лучше покайся, сынок, – сказал Бартлей. – Эдалин тебя уже простила. Важно, чтобы ты себя простил. А для этого нужно признаться и не препятствовать тому.
Сухая рука старика улеглась на плечо юнца. Тот глядел куда-то в пустоту, явно рассерженный текущим представлением.
– Повторяй за мной: я ударил Исде.
– Я ударил Исде, – с утомлённым вдохом сдался Оскар.
– Громче.
– Я ударил Исде, – теперь дрожащий голос мальчишки прокатился до притвора.
– Ещё громче! – завопил Бартлей.
– Я её ударил! Я каюсь! Я ударил Исде!
– Ты её ударил! – хватился президент.
Некоторые шептали в унисон с Тиганом. Лицо того раскраснелось, жилы выступили на лбу. Он кружил над Оскаром, словно ворон, и вопил громче всех.
– Ты ударил ребёнка!
– Я ударил её!
Района глядела на испуганного пастыря. Все, будто заговорённые, бубнили про ребёнка. Бартлей уже пустился в ритуальный танец вокруг подростка, крича и порицая. Глаза его, безумные, метались по алтарю, пока всё помещение не озарил звук хлёсткой пощёчины. Старик ударил Оскара. Тот припал на руки, но тут же, поднявшись обратно, продолжал повторять за Тиганом. Фланаган вскочил с места и парочкой шагов настиг Бартлея.
– Довольно! – закричал он и схватил президента за руку. – Что это всё значит?
Все замерли и непонимающе уставились на пастыря. Бартлей выглядел самым удивлённым.
– Так нас учил…
– Вы же понимаете, что это неправильно?
Района ухмыльнулась. Но все остальные, даже сам Оскар, казались растерянными. Паренёк медленно поднялся с колен.
– Но коллективные покаяния очень экономят время и укрепляют дух! – на ужас самому настоятелю, лицо Бартлея уже приняло естественный вид и казалось обманчиво смиренным. – Каждому по пять минут. Эвиш у нас засекает время.
– Что это за бред?! – возмутился Алистер. – Какие пять минут? Исповеди проходят тайно и не ограничиваются по времени.
Фланаган с трудом сдерживал свой гнев. Лицо его сделалось таким же, как и волосы. Он то и дело сжимал кулаки, пытаясь совладать с собой.
– Все покаяния проходят тайно! – настоятель развернулся, и взгляд его замешкал по залу. – Вот! В специальных кабинах.
Пересекая жертвенник, пастырь рванул к исповедальням, да так резко, что чуть не упал, запутавшись ногами о полы сутаны. Приблизившись к двери, он жестом указал на одну из кабинок.
– Исповеди впредь будут проходить только тут, – заявил Алистер. – Господи, да почему же они закрыты?!
Вцепившись руками в одну из ручек, он с силой дёрнул. Не вышло. Все с опаской принялись переглядываться. Рукава рясы обтянули крепкие предплечья священника. Он, оскалившись, потянул за ручку, но не отпустил. Жилы проступили на шее и на багровом лице. Из груди настоятеля вырвался резкий стон, когда дверь, наконец, поддалась и отворилась. Тлетворный запах тут же ударил в нос всем впереди сидящим.
Некоторые морийцы не видели в себе греха. А значит, исповедь им была не нужна. Все грешные уже покинули остров: кто – за море, а кто – на небеса. Оттого и церковь превратилась в местную свалку. А особо предприимчивые – возможно, святые – додумались сделать из исповедален компостные туалеты. По красоте они оказались отменными, а вот по эксплуатации – не очень: у них не имелось нижней кабины для переработки.
Района поспешила на выход из-за подступающей тошноты. Жаль, что во время своего открытия Алистер стоял спиной, и она не смогла увидеть выражение его вечно улыбающегося лица.
V
Алистер запомнил, то утро было угрюмым. Оно застилало взор, плотным слоем налегало на плечи, заполняя внутренности влагой. Воздух обдавал морозом конечности, но грел грудь, отчего в плотной сутане пастырю становилось трудно дышать. Порывистый ветер колыхал кустарники вдоль песчаных дорог, сдувал щебень с палисадника у входной двери настоятельского жилища. Он был до того сильным, что даже не приходилось вглядываться в облака, чтобы заметить, как скоротечно те обтекали зенит. Сизые тучи отливали сиренью. Там, вдали за приграничьем моря, кое-где угрожающе рокотал гром, однако до самого острова дилеем доносились лишь его редкие очертания. Притаившееся за предрассветным сумраком солнце нашёптывало в пастырскую душу тревогу. Его разбудил крик, и теперь он спешил разузнать, что могло посреди ночи приключиться на маленьком острове. Ковыляя по гравию прямо в домашних тапках, Фланаган обогнул свой дом и спешил в ближайший. Именно из соседнего сарая доносились чьи-то неразборчивые возмущения.
Верхние пуговицы, равно как и нижние, Алистер не успел застегнуть. Полы сутаны беспокойно ворочались меж щиколоток. Да и уголки высокого воротничка колыхались на ветру. Крепко удерживая рукоять карбидной лампы, священник с трудом подавил ругательства – до того ноги его продрогли утренним морозом. Ночные льняные штаны будто прилипли к голени, как вторая кожа. От холода настоятель едва ли мог ровно сомкнуть челюсти. Даже в полумраке ему удалось разглядеть, как посинели ногти.
Мрачное небо озарили чьи-то громкие возмущения. Женский голос звучал неразборчиво. Будто вторив ему, последовал другой, но отнюдь не человеческий. Неясный вопль показался истошным и болезненным, а потому Алистер замер, как только услыхал протяжный животный стон. Предстоящий путь до сарая составлял половину пройденного, и священник нерешительно обернулся на свой дом. Помутнённая после сна голова и без того соображала туго, но очередной протяжный вопль и вовсе сбил Фланагана с пути.
– Господи, я на этом острове с ума сойду, – прошептал пастырь.
Вздохнув, он покрепче сжал рукоятку лампы и поспешил в сарай, разминая в тапочках пальцы ног. Никого в округе больше не виднелось, будто крики никто не слышал. Алистер хотел было возмутиться. Наверняка до них донёсся шум, но жители предпочли его игнорировать. Но ведь и Фланаган являлся настоятелем, не местным шерифом. Стало быть, разбираться с ночными разборками ему не пристало. Очередной женский крик заставил священника рвануть бегом в сарай. Он так спешил, что решил, будто пересёк оставшийся путь всего-то несколькими широкими шагами.
Первым, что бросилось в глаза, была огромная вздувающаяся туша. Не нашёл священник у неё ни головы, ни хвоста, лишь жилистые конечности временами выгибались, отчего суставы существа едва слышно хрустели. Рядом с тушей уместилось тельце поменьше, и лишь моргнув разок-другой, Алистер понял, что это была женщина. Сидела она на корточках, поглаживая бока животного, что в ответ негромко замычало. Лишь после того пастырь принял, что пугающей тварью оказалась бурая корова, а стонала она от того, что рожала.
– О, преподобный Фланаган!
Сидящая женщина вскочила с места и кинулась к пастырю, как только заметила. Была она стара; на сухом тельце висела широкая сорочка, а поверх неё незнакомка натянула вязаную кофту. Волосы её слиплись от пота, несмотря на мороз. На осунувшемся лице читалась тревога, но вместе с тем глядела она безжизненными глазами на святого отца с особым восхищением. Пожелтевшая старческая кожа была испещрена морщинами, на щеках и подбородке та заметно провисала.
– Мэгги О'Коннели, – выпалила морйика. – Нам ещё не представилась возможность познакомиться лично, преподобный Фланаган.
– Зовите меня Алистером.
Смущённый пастырь нахмурился, когда старуха протянула ему руку, но всё же решился пожать в ответ. Ладонь у Мэгги оказалась влажной, но то отнюдь не было потом или чем-то ещё человеческим, о чём свидетельствовал характерный навозный запах. Священник хотел было вытереть руку о сутану или пижаму, но тут же остановился. Такой запах с ткани не отстираешь уж точно. О'Коннели всё это время загадочно улыбалась, внимательно разглядывая священника. Тот потоптался под цепким взором глазок-пуговок, но морийка и не думала отводить взгляд в сторону. Настоятеля спасла тёлка, что истошно завопила. Мэгги бросилась к ней.
– Я могу помочь? – нерешительно отозвался Фланаган.
– Ой, было бы здорово! Помогите-ка мне.
Старуха уселась, широко расставив ноги. Подняв хвост коровы, она запустила руку куда-то под туловище. Меж копыт промелькнуло ужасающих размеров вымя. Фланаган поморщился и двинулся вдоль туловища к Мэгги.
– Телёнок слишком большой, – проворчала О'Коннели.
Заглянув за руку женщине, Алистер обнаружил мясистое образование под хвостом. Оно двигалось, бурлило и напоминало по-своему оживший организм.
– Это он?
Мэгги усмехнулась и зацокала языком. Фланаган понял, что сказал глупость, а потому потупился, скрестив руки на груди.
– Это вульва. У бедной Лани схватки уже вторые сутки.
– Бедная скотина, – прошептал Алистер.
