Страница 2 из 4
среди алмазов и оков.
И теремной покой темницей предстаёт —
Кощея мёртвый взор и меч его кровавый
предутреннею тьмой над солнцем нашей славы
нагромождают мёрзлый лёд.
Но впереди рассвет среди лесистых гряд,
и слышится всё ближе пенье вещей птицы,
и Голубиной Книги хрупкие страницы
с тобой о вечном говорят.
Из глубин
Я жив. Я поднимаюсь из глубин
к далёкому небесному сиянью,
я отрываюсь ото всех чужбин
и ото всех соблазнов мирозданья.
Во мне свинцовый груз жестоких лет —
со слов поэта – «страшных лет России».
Во мне зерно, что беды прорастили —
оно не ждёт, оно взыскует свет!
Я поднимаюсь, вглядываясь ввысь,
и всё становится светлей и проще —
крошится плесень, высыхает слизь,
на небе – облаков летучий росчерк!
Перо в лазури, что пророчишь ты?
Родные берега, родные дали,
о родине заветные печали,
и осени последние цветы!
Пришла ты, осень, кажется, вчера,
а ныне торопливо покидаешь —
промёрзли и померкли вечера,
и роща за окном уже седая.
Предзимье наступает. Я спешу
найти слова и заново собрать их —
смотрите, супостаты и собратья,
смотрите, чем живу и чем дышу!
Когда начнётся надо мною суд,
суровый, справедливый, беспристрастный,
когда возьмёт души моей сосуд
Предвечный Судия десницей властной,
пусть будет слово капелькой росы
среди золы недавнего пожара,
глотком прохлады над песком Сахары
и лепестком, упавшим на весы.
И пусть вольётся в реку мой родник,
и продолжается её теченьем —
хоть невелик, но дорог золотник,
хоть коротки слова, но в них спасенье.
Песок
Обычный сахар назови песком,
и жизнь свою представь струёй сыпучей,
где малая крупинка – целый случай,
а целый год как ложка над мешком.
Вкус времени так дорог, так знаком,
как память детства, как подарок лучший
на день рожденья, как звезда над тучей,
как яхонт, берегомый под замком.
Я пью из родника воспоминаний
одну печаль, но с первого глотка
она всё мягче, холодней, туманней.
Так лёгкий снег припорошит слегка
безмолвие полей на зорьке ранней,
и дремлет даль, светла и высока.
На ладони Бога
Памяти Алексея Шадринова
В холодном храме, в гулкой тишине,
не то в полубреду, не то во сне
блуждаю меж огромными столпами,
ступая по осколкам кирпича,
а голова клонится, горяча,
а сердце бьётся, словно лёд в стакане.
Я чувствую, что болен, словно храм,
чьи стены осквернил по шраму шрам,
чей пол засыпан мусором и снегом.
Где был алтарь – там замогильный тлен,
остатки фресок сыплются со стен,
и сквозь проломы свода смотрит небо.
Смотри – вот я, открытый всем ветрам,
я весь в золе со снегом пополам,
и заросла давно ко мне дорога,
но посреди кромешной пустоты
в моей душе и свечи, и кресты —
на веки вечные я на ладони Бога.
Времена прощаний
Мы живём во времена прощаний,
в горестном предчувствии разлук,
мы живём, как старые мещане,
оградив привычными вещами
уголок любви, познаний круг.
Словно в осаждённом бастионе,
слышим сотрясение извне —
матица надломленная стонет,
страх ютится пёрышком в ладонях,
трещины змеятся по стене.
Свежий холодок рубахи белой,
ладанка заветная в горсти,
и кресты, начертанные мелом,
и соединяет дух и тело
матушки молитва на груди.
Вот и всё – а больше и не надо!
Серый хлеб да чёрный виноград,
кроны леса и аллеи сада,
