Пока не забыто

А Розалия Яковлевна, тем временем, извлекла из своего портфеля толстую пачку полупрозрачной бумаги, и, как бы взвешивая ее в руке, продолжила:

– Это – новая пьеса Розова о молодежи. О ней сейчас много говорят и пишут. А я решила предложить ее для постановки нашему кружку художественной самодеятельности, которым руковожу уже третий год. Вы же, Аркадий, полная копия одного из героев пьесы, в моем понимании. Так что пьесу почитайте, а потом мы с вами продолжим разговор.

– Со мной? – уточнил я, неимоверно радуясь другому повороту дела.

Неуклюже запихивая в портфель напечатанную на пишущей машинке пьесу, я стал поспешно прощаться.

– Через неделю хотелось бы услышать ваше мнение! – Выкрикнула Розалия Яковлевна мне вослед.

Бабушка Сося увидела в моей работе над ролью еще один шаг «на пути к ее цели». Этим она оправдывала те последние деньги, которые отдавала мне на походы в музеи и театры за счет того, что все больше урезала расходы на свое питание. Ее сыновья понимали сложность нашего положения, но все, что было в их силах – это только настоять на моих явках в их дома на усиленный обед выходного дня. Таким образом они своей маме все же что-то экономили.

Мне те обеды больше всего подходили тем, что за скромными застольями мои родственники обсуждали книги, театральные спектакли, оперы, оперетты, газетные материалы и, конечно же собственную историю. Большинство москвичей в театры ходили редко из-за трудностей приобретения дорогих билетов. В основном, они обходились радиотрансляциями. В семьях дядюшек их слушали настолько внимательно, что не только свободно узнавали лучших исполнителей по голосам, но и распевали немалые отрывки из партий.

Со стороны можно было подумать, что мои родственники просто счастливы своей крошечной зарплатой и теснотой необустроенных жилищ. И все же они стали более откровенными, когда поняли, что и я стал взрослым человеком.

Антисемитизм на государственном уровне

К тому неожиданно подтолкнула и сама обстановка. Тогда в моей родне с особой тревогой заговорили об антисемитизме на государственном уровне. Вот когда мне впервые довелось услышать о загадочной гибели Соломона Михоэлса, закрытии еврейских школ, газет, журналов и преследующей евреев «пятой графе» при поступлении на работу и в престижные учебные заведения.

По совету бабушки я поблагодарил Розалию Яковлевну за доверие и сказал, что не уверен, что сумею его оправдать. Вскоре учительница пригласила меня на распределение ролей. К тому дню мне следовало выучить два небольших монолога, которые высмеивали мещанство и человеческую глухоту. По ее заключению я превзошел себя самого, а я был готов и на большее, чтобы тем самым подчеркнуть почитание педагога-кумира.

– Бесспорная удача! – Орала студентка второго курса Наташа Дегтярева, которую утвердили на главную женскую роль. – Какой голос! Какой акцент! В своих клешах и бобочке (так называли рубаху такого покроя, которую мне пошил лучший немировский портной Урман) он мог бы выходить на сцену прямо сейчас и без грима! Ай да провинция! Не с него ли Розов срисовывал центральный персонаж пьесы.

Первая по важности мужская роль досталась моему новому приятелю Гене Черному; он, в отличие от меня, одевался с большим вкусом.

– Ну, ты и выдал вчера! Занимался этим в школе? – Допытывался он, крепко пожимая мою руку у входа в читальный зал.

– Нет, не занимался, да и сейчас хочу отказаться от предложения Розалии Яковлевны, – процедил я сквозь зубы и добавил: – чтобы не быть посмешищем в глазах Наташи. Не получится у меня с такой партнершей. Побывать бы ей в моей шкуре – тогда она бы наверняка так громко не аплодировала.

– Да плюнь ты на болтливую дурру! – Выпалил невысокий, но накачанный паренек. – Год назад и мне пришлось от нее выслушать то же самое. А теперь относительно «шкуры». Хотелось бы знать, что так беспокоит парня с руками, ногами и головой на плечах?

Я рассказал Гене о съемной комнатке, стоимость которой съедала больше половины моей крошечной стипендии, заодно с небольшими поступлениями из Немирова.

– Тоже мне проблема! – улыбнулся Гена. – Кроха-внучек, видите ли, не может обойтись без бабушкиной ласки. Да переселяйся ты в студенческое общежитие, где я проживаю со дня поступления в техникум. Так я еще и работаю. Иначе, откуда бы взяться всей моей еде и одежде? На помощь мамы я не рассчитываю вообще. Ее маленькой зарплаты хватило бы ей и моей младшей сестричке.

К наступлению летней экзаменационной сессии Розалия Яковлевна провела с нами несколько репетиций. На последней она отозвала меня в сторонку:

– Аркадий, подойдите к Матееву с заявлением по поводу общежития. Я с ним уже говорила. Удивительный человек! Перед ним мы все в долгу – за редкую в наши дни атмосферу доброжелательности в коллективе.

Благополучно завершив первый курс, я приехал домой на двухмесячные каникулы.

– Перекуси и еще поспи, чтобы на твоей просвечивающейся коже завязалось хоть немного жира, – так мама будила меня уже не ранним утром и подавала мне в постель свежий творожок со сметаной.

Теперь в редкий день переданную в мое распоряжение изолированную комнату не заполняли мои друзья-одноклассники. К их приходу мама выставляла на стол домашние коржики со скороспелыми яблоками из нашего сада. И в то лето мы часто играли в футбол, а по вечерам до поздних часов распевали в парке песни русских эмигрантов Вертинского и Лещенко.

Но перед этим я и студенты второкурсники местного строительного техникума Валентин Бедный, Шурик Кельмансон и Давид Дынинберг часами разучивали те песни в моей комнате у патефона. Это было непросто, потому что мы использовали не обычные виниловые пластинки, а подпольные записи на рентгеновской фотопленке. Я их привез из Москвы. Там их продавали из-под полы, у входа в метро.

Наше пение в парке, у широкой скамьи в конце главной аллеи, собирало десятки зевак. Их количество возрастало от вечера к вечеру. Среди них были, и мальчики, и девчонки из смежных классов. Они до того повзрослели всего за один, что я далеко не всех узнавал. Многие из них нам дружно подпевали. О такой теплой и дружественной атмосфере, как дома, так и в среде приятелей, я даже не мечтал.

Беззаботное время первых летних каникул пролетело, как один день. По их завершению еще и бабушка Сося довольно спокойно восприняла мое желание переселиться из ужасно дорогой съемной комнатушки в общежитие «на самостоятельные хлеба». Мои настойчивые убеждения, подкрепленные ярким примером старшекурсника Гены, подействовали на нее окончательно. Возвращаясь к сестре в Кунцево, бабушка, потребовала от меня одного – регулярно навещать родню.

– В противном случае, – сказала она, – в своем гойском общежитии ты скоро начнешь материться, пить водку и в душе твоей не останется ничего еврейского.

Я утвердительно качал головой, в знак полного согласия на бабушкин контроль на расстоянии. А на самом деле я принял твердое решение ничем не выделяться из избранной мной новой «единой семьи». Я не боялся и пристрастия к водке, прежде всего, из-за моей патологической ненависти к пьяницам со времен немировских базаров.

Да и о какой водке мог идти разговор, если у десятка моих соседей по койке не хватало денег не то, что на выпивку, а на обычный кусок хлеба. Их ежемесячная стипендия была очень мала. Как ребята ее не экономили, а на два-три последних дня ее все равно не хватало. Чтобы сберечь силы, сразу после занятий ребята укладывались спать. В самые лучшие времена их обед состоял из куска хлеба с кабачковой икрой и банки подслащенного кипятка.

Я, как только переехал в общежитие, приобщился к руководимой Геной студенческой бригаде дворников. Вчетвером мы прибегали к пяти утра на завод пищевых концентратов. Он находился в 10–12 минутах ходьбы. Там до начала занятий мы успевали убрать дворовой мусор и сложить в штабеля сотни возвращаемых магазинами тарных ящиков. В зимние снегозаносы нагрузка возрастала. Метлу мы заменяли на лопаты для уборки снега. Но зато как нас выручала половина пусть и маленькой зарплаты.

С кружкой теплого киселя на завтрак в конце работы ей не было цены. Гена рассказывал, что и об этом договаривался с директорами соседних заводов наш завуч Матвеев. Спустя месяца три я прибавил к важному приработку деньги, которые мне вручили летом в родительском доме. На них я купил нарядный венгерский костюм, две китайских сорочки и чешские туфли. Изделия советского производства были несравненно худшего качества. Наташа Дехтярева ахнула от неожиданности, когда увидела меня на очередной репетиции во всем новом.

– Ничего себе провинция! – орала она на этот раз. – Далеко не каждый москвич ходит в таких нарядах.

«На началах шефской помощи» Мирьям Яковлевна пригласила помощника режиссера театра Советской армии на две заключительные репетиции. Он одобрил ее старания, а нам велел помнить о важных деталях – не становиться спиной к зрителям, громко и четко произносить каждое слово.

Премьера состоялась в канун нового 1953 года. Небольшой актовый зал техникума до отказа заполнили студенты и преподаватели. Они аплодировали удачным сценам, особенно песенке, которую я спел в финале спектакля. Поклониться зрителям вместе с нами вышла Мирьям Яковлевна. Она объявила, что я сам придумал слова и мелодию песни. Это превратило меня в местную знаменитость. В зале, на виду у всех, ко мне подошел Петр Данилович:

– Молодец! – сказал он и крепко пожал мою руку. – А с русским языком, судя и по песенке, у вас полный порядок.

Очередные зимние каникулы пришлось провести в Москве. На заводе было много работы, связанной с очисткой территории от снега и наледи. Зато по вечерам, во исполнение наказа бабушки, я тогда навестил несколько родственников. Правда, встречи с ними теперь вызывали больше тревоги, чем радости. С 13 января в газетах замелькали заголовки о деле кремлевских врачей.

Об этом теперь только и говорили в домах моей родни. С особой тревогой сообщалось о слухах по поводу готовившегося выселения евреев в барачные поселки таежной Сибири. У власти уже был немалый опыт изгнания с насиженных мест чеченцев, крымских татар и поволжских немцев. Только те злодеяния не сопровождались раздуванием настолько откровенной ненависти к преследуемому народу. По последним слухам, половину евреев планировали уничтожить в пути голодом и холодом.

В скудное обеденное меню выходных дней моих обрусевших дядюшек уже давно входила «половина четвертушки водки для аппетита». В пору сгущавшихся грозовых туч ее опустошали целиком.

– Кошмарное беззаконие! – возмущалась Клара, жена Володи, убирая со стола тарелки из-под куриного бульона с домашней лапшой. – Только лично я сомневаюсь, что сам Сталин знает о преступных действиях отъявленных антисемитов из своего окружении.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.