— Анна Генриховна! Я прошу вас! – вмешался Кошкин. Обратился к девушке: - В этот раз кто-то пил ваш чай, кроме Феодосии?
— Конечно… и Любка пила, и я сама. Только Нинка не пила, все зыркала на нас волком из своего угла, даже погадать не захотела.
— Почему? – не понял Кошкин.
Но Агафья объяснить не сумела. Пожала плечами и скривила лицо, мол сама не знает:
— Да она всегда странной была, Нинка. И злая, как черт. – Опасливо глянула на начальницу, а потом на Кошкина: - если вы, Степан Егорыч, думаете, что Фенечку отравил кто, то только у Нинки бы духу и хватило! Ведьма черноглазая! Только не травили ее, бедную. Говорю же, мы все этот чай пили, и все, слава Богу, здоровы.
Кошкин вообще-то и не думал всерьез о том, что девушку отравили. Странности были… но он надеялся, что заключение доктора Нассона их объяснит. В любом случае, он здесь для того, чтобы расследовать убийство докторов – а тут уж точно обошлось без яда.
Кошкин вернулся к главному:
— Агафья Матвеевна, вы заметили что-то необычное, когда привели Феодосию к докторам?
— К доктору, - поправила та, глядя на него теперь с недоумением. – В лазарете ведь только Дмитрий Данилович был… кажется.
— Так кажется, или Дмитрий Данилович был один? – хмуро переспросил Кошкин.
— Один, - куда уверенней ответила девушка. – Только вид у него… и правда необычным был. Сперва вовсе нас пускать не хотел, только выглянул в щель – бледный, взъерошенный. Но как Феню разглядел, что плохо ей, сразу войти позволил. Хлопотать над ней начал.
— Долго вы пробыли в лазарете?
— Нет, не особенно. Рассказали, как все было, а потом он нас отослал. Идите спать, говорит. А потом, как Нинка с Любкой вышли, он мне шепотом велел полицию позвать поскорее. Ну я к Анне Генриховне и побежала…
— Остальные девушки не слышали, как Кузин к вам обратился?
— Не знаю… кажется, не слышали. Это я потом уж им сказала, как от Анны Генриховны вернулась.
— А почему он именно вас задержал, а не кого-то другого? – допытывался Кошкин.
Сизова снова пожала плечами:
— Не знаю… Я с краю стояла, последней выходила – неверное, поэтому.
— А как же Калинин? – не сдавался Кошкин. Не с потолка ведь он там взялся, второй доктор. И не в окно влез. – Его действительно не было в кабинете, вы хорошо помните?
Но Сизова, услышав фамилию, покачала головой еще уверенней, чем в первый раз:
— Как же ему там быть? Его ведь уволили!
«Все-таки уволили?» - отметил Кошкин и теперь поглядел на Мейер. Та поджимала губы и молчала.
Кошкин тяжело вздохнул, устав от этих недомолвок. Случись, не дай Бог, подобное в юнкерском училище, к нему бы выволокли душегуба сразу, в первые же минуты приезда. И тот как на духу бы рассказал о причинах своего поступка. В девичьих же компаниях всегда все непросто. Одни боятся говорить правду, вторые стесняются, третьи скрытничают просто из глупого кокетства – и хоть кол им на голове теши. Женщины…
— И тем не менее, доктор Калинин тоже был в лазарете в эту ночь, - веско заключил Кошкин. – Его нашли убитым выстрелом в грудь и в спину. У вас есть соображения, как так вышло, Агафья Матвеевна?
Девушка испуганно покачала головой:
— Когда мы привели Феню, его не было, вот вам крест….
Кошкин даже подумал, что переборщил с устрашающим взглядом: похоже, девушка и правда второго доктора не видела. Калинин мог укрываться где-то или вовсе прийти чуть позже.
— Хорошо, - сдался Кошкин. – Вы обратили внимание на беспорядок в кабинете, или все было на своих местах?
— Может, и было чуток не прибрано… не до того мне было, Степан Егорович, не помню…
— А может быть, вы заметили револьвер у доктора? И окно? Было оно раскрыто, когда вы вошли?
— И про окно не помню, вы уж простите… но револьвера точно видно не было. Уж такое я бы запомнила, не сомневайтесь…
* * *
Когда Агафья Сизова покинула кабинет, за окном уже вовсю розовело небо. Начальница института вышла за новой девушкой, так что Кошкин куда свободней огляделся, даже выглянул за стекло – и вдруг обнаружил тот самый вид, что и из лазарета. Только этажом ниже. Неужто кабинеты друг над дружкой? А если так… да, кабинет начальницы был куда просторней комнатушки докторов, но в нем имелась точно такая же боковая дверь, выходящая, нужно думать, на ту же черную лестницу. Впрочем, толкнуть ее Кошкин не успел – вернулась госпожа Мейер, одна.
— Девочка сейчас придет, - сказала она, усаживаясь на прежнее место. Поджала губы и сцепила пальцы в замок. Но вдруг не выдержала и пылко высказалась: - тон вашей беседы с Агафьей был просто… просто возмутительным! Я прошу и требую, чтобы вы были с девочками мягче!
— Прошу прощения, - не стал спорить Кошкин. Госпожа Мейер явно не представляла, что такое допрос, и насколько мягок он нынче был. После тоже сел и, пользуясь тем, что они наедине, спросил: – Анна Генриховна, а ведь вы были на месте преступления первой после девушек, не так ли?
— Вероятно… - Мейер явно занервничала.
— Так это вы открыли окно?
— Нет. Я ничего не трогала. Увидела ту картину… ужасающую картину и тотчас вышла. Заперла на ключ… ключи от всех помещений у меня всегда с собой. Заперла, чтобы ни одна девушка не вошла случайно и не увидела… этого. А после сразу направилась в дворницкую и велела позвать полицию.
— Мне вот что не дает покоя, - Кошкин въедливо смотрел в лицо начальницы, - если окно было открыто до вас, значит, это сделал убийца. Больше некому. Но зачем? По стене на второй этаж влезть невозможно, да и зачем, если спокойно можно спустится по черной лестнице. Так зачем он открыл окно?
Мейер в замешательстве пожала плечами:
— Может быть, выбросил оружие? Я слышала, под окном что-то нашли.
— Нет, пока ничего существенного не нашли. Но ищут. И даже, если во дворе действительно найдут оружие, убийца скорее всего выбросил его, уже будучи внизу. Так что с окном?
— Вероятно, хотел, чтобы вы думали, будто он спустился все же через окно, а не по лестнице.
— Да, вероятно, - согласился Кошкин. – А что находится на третьем этаже, над лазаретом?
— Там классы для занятий, ничего особенного… и ночью они заперты, разумеется.
Да, заперты. Как и выход с черной лестницы. А у госпожи Мейер имеются ключи от всех дверей в этом заведении, в чем она сама только что призналась.
Глава 4. Рассказ Любы
Начальница института как будто что-то скрывала или побаивалась, что ее подопечные скажут лишнее… Это не давало Кошкину покоя. Однако он признавал, что навязчивые мысли могут быть лишь издержкой профессии – относиться ко всем и каждому с подозрением. Едва ли эта немолодая и почтенная дама замешана в чем-то столь ужасном, как разбойное нападение и убийство… скорее, скрывает некие огрехи в своей работе, малоинтересные для полиции.
Как бы там ни было, переживать за вторую девушку Анне Генриховне явно стоило меньше – в отличие от Агафьи, Люба Старицкая вовсе не была разговорчивой.
— Сколько вам полных лет? – уточнил для начала Кошкин, дабы заполнить бумаги по всем правилам.
— Семнадцать, - чуть слышно прошелестела девушка.
— Родители живы?
— Нет, - голос сделался еще тише. – Батюшка был офицером, погиб на войне, под Кушкой. И матушка через два года после него, от чахотки. Когда сиротой осталась, приняли на курс, как дочь погибшего в бою офицера. С тех пор я здесь…
Удивительно, но, несмотря на разницу в два года, старше Агафьи Сизовой она не выглядела. Люба Старицкая чем-то неуловимо напоминала погибшую девицу Тихомирову – крайней субтильностью телосложения и мелкими чертами лица. Неудивительно, что они были подругами. Последнее, впрочем, известно только со слов Агафьи Сизовой, и Кошкин поспешил уточнить:
— Вы хорошо знали Феодосию?
— Фенечка действительно скончалась? – она подняла на Кошкина полные слез глаза.
— Да… мне жаль, - неловко пробормотал Кошкин.
— Господи… Агафья так и сказала – и про Фенечку, и про доктора Дмитрия Даниловича – а я не верила до конца… Да, конечно, мы были подругами – Фенечка была самой лучшей подругой на свете… право, не знаю, как стану жить без нее, мы дружили с первого моего дня здесь.
— Мне жаль… - повторил Кошкин еще более неловко.
Если слезы Агафьи Сизовой вызывали в нем толику раздражения, то эту девушку ему было в самом деле жаль. И у него слишком сильно болела голова, чтобы искать тому другие объяснения, нежели наличие у нее хорошенького лица и абсолютной беспомощности перед этим жестоким миром. Даже Мейер не упрекала ее за слезы, а лишь тихо гладила по хрупкому плечу. Таких девушек всегда хочется защитить и пожалеть.
А впрочем, довольно для него дамочек, желающих показаться беспомощными.
— Что вы делали в ночь, когда все случилось? – спросил Кошкин куда более строго, чем стоило.
Люба всхлипнула, ниже наклонила голову, явно ожидая упреков:
— Вам Агаша, наверное, все уже рассказала… мы гадали. Нарочно Агашу позвали для этого. Так Фенечка захотела.
— А вы не хотели?
— Погадать? – Люба неуверенно повела плечом. – Кому же не интересно узнать о будущем? Но, право, я не особенно в это верю. Я лишь хотела поддержать Фенечку.
— У Феодосии были причины… узнать о будущем? У нее что-то произошло?
— Насколько мне известно, нет, - всхлипнув снова, ответила девушка.
А потом подняла глаза на Кошкина и явственно, так, чтобы он заметил, скосила их на сидящую рядом госпожу Мейер.
Неужто давала понять, что не может говорить при начальнице?
Однако. Кажется, у девицы Тихомировой и правда имелись причины для беспокойства. А эта хрупкая Любушка не так уж беззащитна – хитрить она точно умеет. А впрочем, этот талант от природы дан всем женщинам без исключения, даже самым юным.
— Хорошо, - озадачился Кошкин. И вернулся все-таки к намеченному плану вопросов: - Ваша подруга жаловалась когда-то на боли в сердце?
— Нет… но Фенечка вовсе редко на что-то жаловалась. Помню, как нынешней зимой она в жару и ознобе занятия посещала, а после вместе со всеми украшала музыкальный класс к Рождеству. Еще и других подбадривала, чтоб веселее были.
Жаль, но ближайшая подруга однозначно не подтвердила, что Тихомирова страдала больным сердцем: больше работы медицинскому эксперту по доказыванию естественной причины смерти. Но Кошкин сомнениям этот факт не подвергал. Не отравили же ее в самом деле! Кому могла помешать малолетняя девица, почти ребенок?
Когда после допроса выходила Агафья Сизова, Кошкин успел подозвать Костенко и коротко с ним переговорить. Велел сопроводить девушку, пусть и под строгим присмотром госпожи Мейер, до спальной комнаты, а после изъять в качестве улики эту ее заварку из мелиссы. Инциденты с обыкновенной, казалось бы, чайной заваркой в сыщицкой практике Кошкина, увы, уже случались…1[1]
И все же смерть девушки виделась ему трагической случайностью, совпадением с разбойным налетом на докторов. Именно налет с убийством и следовало раскрывать в первую очередь.
— Чья это была идея – отвести вашу подругу к доктору?
— Нины, нашей соседки. А я, признаться, растерялась совсем… Быть может, если бы спохватилась сразу, то Фенечке успели бы помочь…
— Едва ли, - покачал головой Кошкин. – Не стоит вам себя корить. А Нина, выходит, знала, что доктор Кузин остался в институте этой ночью? – с сомнением уточнил он, потому как помнил: для генерала Раевского, к примеру, нахождение доктора на рабочем месте стало неожиданностью.
Люба Старицкая пожала плечами и неуверенно согласилась:
— Выходит, что знала…
Занятным было то, что госпожа Мейер ни разу не перебила девушку во время ее рассказа, не поправила и даже колких замечаний не оставляла. Она слушала молча, с явным сочувствием и то и дело почти что по-матерински гладила мадемуазель Старицкую по руке. Очевидно, что девушка была любимицей Анны Генриховны – в отличии хотя бы от Агафьи Сизовой. И едва ли дело лишь в ангельской внешности, приятных манерах и кротком нраве Любы, да в запутанном происхождении Агафьи – хоть и это наверняка сыграло роль.
Люба, без сомнения, была хитренькой девушкой. Знала, когда сказать, когда смолчать, когда пустить слезу, а когда проявить твердость. И это даже не упрек. Воспитывалась в сем учебном заведении Люба намного дольше Агафьи, с восьми лет, как она сказала. Видимо, было достаточно времени и причин, чтобы научиться.
Ну а для Кошкина это было сигналом, что Люба Старицкая слишком хорошо умеет притворяться, чтобы верить ее показаниям на сто процентов. Кошкин сделал пометки относительно тех показаний в своем блокноте и снова спросил:
— Доктор Кузин показался вам взволнованным, не таким, как обычно, когда вы его увидели ночью?
— Да, - тотчас согласилась Люба, - он был чем-то напуган, так мне показалось. Даже впускать нас сперва не хотел, пока не увидел Фенечку.
— Напуган? Чем же он мог быть напуган в собственном кабинете, как вы думаете?
— Право, не знаю… - смутилась Люба, - мне подумалось, что он спросонья, может быть.
Кошкин же рассудил иначе. Неужто Кузина уже тогда держали «на мушке», и он справедливо опасался за жизни девочек? Поэтому не хотел впускать?
Или же просто опасался, что они помешают деликатной беседе?.. Впрочем, если он выглядел напуганным, то, скорее, первое.
— Вы заметили кого-то еще в лазарете, помимо Кузина? – уточнил все-таки Кошкин, не особенно надеясь на положительный ответ.
И только теперь девушка повела себя странновато: встревожилась и быстро оглянулась на начальницу института. Будто спрашивала разрешения. А после вдумчиво кивнула:
— Вы ведь о докторе Калинине говорите? Мне Агафья сказала. Его самого я не видела, но дверь в соседствующий с лазаретом кабинет была приоткрыта и вдруг захлопнулась сама собой, когда мы вошли. Совсем тихо, не знаю, видели ли это другие девочки…
— Может быть, это просто сквозняк? – предположил Кошкин.
— Едва ли… окно было закрыто.
— Вы точно помните про окно?
Люба снова кивнула, теперь уж не раздумывая.
— Оно не могло быть открыто хотя бы потому, - объяснила девушка, - что на подоконнике стоял хрустальный флакон, очень красивый. Граненый, с золотой змейкой, обвитой вокруг горлышка. Кто же станет ставить такую красоту на подоконник у открытого окна?
— Флакон?! – Кошкин и Мейер, кажется, воскликнули одновременно.
А Люба растерялась:
