Страница 7 из 8
Елку срубим на поляне, привезем, нарядим, зажжем свечи. Эх! Одно только… помните «В лесу родилась елочка?». Окончание:
А после нашу елочку
В помойку отнесли,
Давай, смотри, метелочка
Веселенькие сны…
Извините.
А хотите, будем гадать на суженого-ряженого, на заговоренной воде? Приезжайте.
от Аннеты 18 декабря
Худо мне, Мариночка, совсем худо. Что произошло сегодня, час тому назад, в день моего рождения? Не знаю, не понимаю ничего.
Вчера рано утром Иван завел машину и уехал. Далеко? – неизвестно. Был ясный зимний денек. Я сбегала на лыжах, заглянула на буровую, постояла, стуча ботинками, – не появилась ли нефть? Иван не вернулся. К вечеру закачались сосны, засвистел ветер, метель понеслась в разные стороны. Ивана не было. Вот, кажется, фырчит машина… нет, это печи гудят, вьюга воет. Вот идет! Нет, это мурлычет котенок. Другие машины светили фарами, другие моторы слышались сквозь буран. Мы сбились в общей каморе в молчаливой тревоге. Страх – ожидание зла. Его может и не произойти, а человек изглодан ожиданием, пространство жизни его сгорело.
Так мы сидели, пока не заснули дети, и долго беседовали потом.
Утро пришло хмурое. Дорог как небывало, сугробы поднялись под самые окна. Расчистили тропку для наших школьников, попили чаю. Я засела за работу. Рая стукнула в стенку "За молоком", и вновь стих огромный дом, пустыня, с единственной живой душой, моей, именинницы. Вдруг ухо насторожилось – мотор? Ближе, ближе, и зеленый капот нашей "Газели" качнулся у калитки.
– Иван!
А он и вот он, горячий, морозный, пропахший бензином. Никуда бы его не отпустила, никому бы не отдала!
– Почему не звонил, почему не звонил?
Бережно сняв с плеча мою руку, он вложил подарок, золоченую ложечку с ясной цветной эмалью. Вот зачем он гонял в город, пробивался снегами, чуть не замерз, как ямщик в чистом поле!
Поющая нежность обвила меня, чуть-чуть и поплыла бы по воздуху прекрасной мелодией… Так я стояла, прижав руки, боясь вспугнуть свою радость, он же давно исчез, Иван-царевич, помчался на буровую как на свидание.
После обеда мы втроем сидели в камералке. На мне был любимый малиновый свитер и зеленые брючки длиной чуть ниже колена, с разрезиками по внешним швам, за что местные модницы окрестили их "недошитыми" и спешно нашили точно таких же. Иван по-хозяйски развалился за столом у самой двери, хмельной и лукавый, а Рая – Рая наслаждалась, простая душа, его благополучным возвращением, его превосходным расположением духа.
Идиллию нарушил Людвиг.
– Нефть идет, Николаич, – сказал он, входя с мороза в затертой телогрейке, ватных штанах, рассевшихся грязных валенках. – Пена мазутная, в точности. Глянь, как перепачкался.
Я захлопала в ладоши.
– Ура! Это для меня, ко дню рождения. Чем не производственный подарок?!
– У тебя рождение, Ляксевна? Вот не знал. Поздравляю. Давай бог здоровья, как говорится, богатства и хорошего жениха.
– А богатства зачем? – рассмеялась я.
– Сама золото, – подхватил он. – Высшей пробы, как говорится.
– А ты откуда знаешь? – расхохотался Иван.
Людвиг смутился, мельком взглянул на Раису.
– Где уж нам… султанáм, – пробормотал в сторону.
– Что? – невнятно обеспокоилась Рая, но он уже направился к двери.
Спасая положение, я бросилась к нему.
– А за хорошего жениха благодарю от души, от души, от души, – и расцеловалась с мастером.
– Горько, – не по-хорошему сказал Иван.
– Людвиг, – продолжала я, – приходи ко мне на праздник.
Он смущенно развел руками.
– Подарка нет. Знать бы ране, такой бы отгрохал, – он был уже на пороге.
– Нефть принеси, – улыбнулась я.
– Насмешка это. А я бы ничего не пожалел, я бы в город сгонял, раз такое дело.
И не успел он договорить, как сильный удар чуть не сбил его с ног.
– Убирайся! – заорал Иван, швыряя на него дверь ногою.
Мастер остановился, схватившись за спину, ожидая разъяснительной шутки.
– Убирайся! – и дверь влетела намертво, и гул прошел по стенам.
В коридоре шаркали удаляющиеся шаги. Иван сидел, трудно дыша, с тяжелым обезображенным лицом.
Опустив голову, я молча ушла к себе.
Ничего-то сегодня не было, ни ложечки, ни… этого. Они уничтожили друг друга. Остается собрать черные палочки и поплакать над ними, вот все, что осталось от воздушных замков моей любви. Как мне жить? Я уже не могу не судить Ивана. Как мне жить?
от Марины 20 декабря
Что же ты молчала, негодница, про день своего рождения? Я бы нашла, чем тебя порадовать, только вчера отослала вам коробку подарков. Теперь не успею, завтра улетаю в Италию на горнолыжный курорт. Как видишь, соблазн подействовал. Накупила побрякушек не хуже твоей Раисы, красиво осветлила волосы, не забыла и вечернее платье для новогодней ночи. Смешно? А и пропади она пропадом, эта гнилая жизнь, безлюбая любовь! Поеду, развеюсь, имею же я право.
Что же до твоего огорчения, то вспомни наш давний разговор. Грубость, хамство будут ранить тебя всю жизнь. Лично я довольна тем, что Иван, наконец-то, показал себя во всей красе, развеял твою воздушность. Бежать тебе некуда, жаловаться некому, единственный выход – в самой себе. Разбирайся.
Главное, не строить из себя жертвы… ась? Так-то.
На сладкое же получай отзыв Котика, слышанный собственными ушами в его кабинете.
– Толковая девчонка, – бормотал он, читая твой отчет и царапая пятерней рыжую шерсть на затылке. – Толковая девчонка, заешь меня собаки.
Итак, прощай. С Новым годом!
от Аннеты 20 января
Прошел месяц, Марина, с тех пор как я в последний раз говорила с Вами. Этот месяц… как он громаден! Начать с того, что я была в Москве.
Но нет, надо бы раньше, с тридцатого декабря, когда сорвалась и пустилась вскачь бешеная тройка моих приключений. Что это было? Где уверенность, что подобный вихрь не метнет меня снова и снова?
Однако, по порядку.
В конце декабря работы на буровой остановились. Ждали цемент, который застрял на базе Управления. Глубина скважины достигла тысячи ста метров, и без цемента, без защиты от нефтесодержащих слоев бурение становилось "грязным делом", по насмешливому выражению главврача Рината Ахтямова. В самом деле, кому нужны йодо-бромные ванны с бурой пеной и радужными пузырями на поверхности? А виновата, конечно же, гидрогеолог, ж-жалкая ж-женщина.
Итак, в ранних сумерках тридцатого декабря перед синеющим окном я почти читала Jane Austen «Pride and Prejudice», прозрачную нежную прозу. Из соседней комнаты слышались голоса, у Раисы были гости, местные женщины, сбежавшиеся полюбоваться на Ваши чудесные детские подарки. Женщины ахали, громко, по-здешнему обыкновению, разговаривали, почти кричали в полный голос, а я поглядывала в словарь и размышляла над тем, как одолеть праздники без душевной боли.
Я на срыве. Моему истерзанному самолюбию уже нечем зализывать раны. Новые оскорбляют меня заранее, вот и приходится, точно калеке, предугадывать все колдобины на будущей дороге. Главное, не видеть "их" вместе, не всходить на костер ревности, не слышать ни ссор, ни глумливых примирений, упасть, пропасть, скрыться с глаз… Как будто оно возможно в маленькой Усть-Качке.
Хорошенькие желания под Новый год!
Стукнула дверь, одна и другая. Женщины прошли под окнами, долетел преувеличенно-оживленный смех Раисы (стрела в спину – сиди, мол, одна-одинешенька), и все стихло
Темнело. Синее сменилось фиолетовым, затем черным. В оконных стеклах отразилась настольная лампа и я сама, забравшаяся с ногами на стул, хорошенькая, в зеленой шали, одна-одинешенька.
Скрип снега, шаги, Иван. Поцелуй наш был горяч и пуглив по обыкновению.
– Рая здесь?
– Нет.
– Нет?
– Нет.
Оставив меня, он прошел к себе. Темнота. Дети веселились в школе на елке. Постоял. "Как? – вскипело самолюбие мужа, – всегда в доме, всегда в любовном рабстве, надоедливом, бранчливом, но сверхнадежном, и вдруг – ушла! Смело, небрежно, не сказавшись?!" И пройдясь бесцельно из угла в угол, Иван застегнул полушубок и отправился на поиски. Он пошел искать свою жену, а я осталась, как "вдруг разрешенная вольность".
О, как тогда стало! Я зажимала рот, чтобы не слышать собственных рыданий. Не сразу дошли до меня частые звонки междугородной.
Звонил Эдвард Эрнестович, торжественный и церемонный.
– Многоуважаемая Анна Алексеевна! Анюточка! Счастлив слышать ваш милый голос. Разрешите поздравить вас с наступающим Новым годом и пожелать…
– Потом! – закричала я со слезами, – потом, потом…
– Вам недосуг?
– Я… я уезжаю.
– Далеко ли?
– В… Москву.
– Прекрасная мысль. Надолго?
– Не знаю, ничего не знаю!
И когда минуту спустя я положила трубку, случайный порыв принял вид единственного решения. Еще через полчаса я сидела в курортном автобусе, увозившем очередную смену отдыхающих, а к исходу суток, как снег на голову, упала в объятия милых родственников. Усть-Качка осталась далеко-далеко, обратилась в точку, затерянную в снежных просторах, уплывших под серебристое крыло моего самолета.
Заветные новогодние мечтания сбылись, как в сказке.
И началась Москва. Бег по Тверской с её галантерейным шиком и толпой, толпой, где тебя никто не знает, никто не мешается в твои дела. Яркие шелка, китайский бархат! тени, блестки, помада! колье из драгоценных цветов – глаз не оторвать! Я хочу всего этого! Я красивая, я могу царить!
Потом стою на Тверской в книжном за полночь и погибаю уже там. Протопоп Аввакум, Сведенборг, Генон … громады! Я хочу эту мудрость! И толстенная биография А. Чехова. Вот… сейчас я все пойму! Сердце замерло, упало, покатилось. Как липли к Антону женщины, как ломались, разбивались, как он был неровен, влюбчив, уклончив, ненавистен… топучее болото, гибель неминучая… Обиделась. Не пойду больше на его пьесы и уже не хочу читать его рассказы без единой счастливой женщины! И чтобы никто не отвечал мне "Не знаю" на вопрос «Как жить?»!
Разберусь. Сама.
И библиотека, Альма матер! Мраморная лестница РГБ, умные лица, склоненные головы. Там встретилась мне подруга Тина. Модная, оживленная, в курсе московских новостей и течений, всех знает, у всех бывает. Да права ли я, уехавши в такую глушь?
Не Москва, а наслаждение!
Длинное письмо, Мариночка. Отдохнем до завтра.
от Аннеты 21 января
Продолжаю со вздохом.
Что это было? Кружение сердца?
Следом за мной в Москве появился Эд. Я получила от него конверт с билетами в Большой театр и Консерваторию, за ними последовали творческие тусовки, модные рестораны. И всюду взоры мужчин устремлялись на меня и моего статного спутника, который и сам не сводил с меня глаз и все старался коснуться моей руки. Прежнее отчуждение вскипало во мне. Ну, почему «он» не "Он"? Когда же я буду счастлива?
–"Иван, – произносила я, – Иван, Иван", – но звук был пуст, как пинг–понговый шарик.
Возможно ли?
– "Иван! – проверяла я эту новую легкость. – Иван, Иван!"
Сомнений не было. Цепи упали. Час моей свободы настал.
Между тем прошло пятнадцать дней, полмесяца самовольной отлучки с объекта! Проще простого было бы купить обратный билет, и никто бы меня не слил, не заложил, чего-чего, а этого у нас нет. Однако, нужды дела, предстоящее генеральное опробование, сотни накопившихся мелочей неожиданными копьями встопорщились на моем пути.
Отъезд показался бегством.
Полная сомнений, я решила позвонить Боре Клюеву.
– Боренька, – проворковала я тоном хорошенькой женщины, попавшей в беду, – посоветуй, пожалуйста, как мне быть?
Он был поражен в самое сердце. Испуг и замешательство его были столь велики, что меня кольнуло сожаление о начатых переговорах. Тем не менее, я нажимала, и, уступая, он взялся свести меня с Васиным. Ночью мой поступок космически разросся. Беглянка, прогульщица, нарушительница дисциплины! – я проснулась, дрожа от страха, и бегом по морозу помчалась к месту встречи на углу Управления. Отстой!
Вокруг наполнялся шумом деловой центр. Шелестели шины по бесснежному асфальту, за огромными окнами виднелись фигуры служащих, светились экраны мониторов.
Как я жалела, Марина, о Вашем отсутствии!
