Впереди сквозь туман пробивался свет циклопического глаза прожектора. Содрогалась земля, гудели рельсы. Нарастал шум набирающего скорость состава.
Под курткой Валентин прижал к себе Диму – мягкого, теплого, закрыл глаза и завопил что-то неестественно бодрое все громче и громче, чтобы приближающийся грохот не заглушил его голос, чтобы, умирая, сын не успел ничего понять и испугаться.
Мерно стуча на рельсовых стыках, сотрясая пространство и непрерывно гудя, первая электричка на Буйск пронеслась мимо них по соседнему пути.
Мелькали окна ярко освещенных вагонов – ритмично то вспыхивал, то гас свет «в домике», пока не унесло его в туман ураганом, поднятым близко пролетевшим составом.
И вдруг наступила тишина. Лишь издалека, затихая, все еще доносился гудок ушедшего поезда.
Татьяна Белогородцева.
НАТАСЬКА
В июне стояла невыносимая жара. Духота, солнцепек, лишь изредка появлялся сухой обжигающий вихрь. Он пробегал по окраинной дороге, поднимал легкую пыль. Редкие тусклые от пыли деревья и кустарники у дороги клонились и шелестели в такт жгучему летнему ветру. Даже трава кое-где пожухла от зноя.
Хуторяне в такие дни старались пораньше, с первыми лучами солнца, вытолкнуть скотину на выгоревшее пастбище с деревенским пастухом. Сами же спешили «по холодку» прополоть грядки с картошкой, капустой, с помидорами и со всякой всячиной.
Часам к десяти утра солнце начинало нещадно палить. Измученные хозяйки бросали тяпки и, еле волоча ноги, заползали в летние душевые. Освежившись едва нагретой водой, снова возвращались к своей работе. Однако на второй заход сил хватало лишь на пару часов.
После обеда в хуторе начиналась спасительная «сиеста». Хутор будто вымирал. Над асфальтом центральной улицы переливалось марево, искажая домики, заборы, деревья, превращая их в размытые картинки.
Даже в речке давно никто не купался. Не было речки. На месте русла остался тоненький ручеек. Зайдешь по колено, руки да лицо ополоснуть, на три шага отойдешь от воды, и тут же все высохло. То еще удовольствие.
В очередной июньский жаркий день, когда в тени показывало тридцать пять, а местный «барометр» – Степан Иванович предсказывал «великую сушь», тишину спящего хутора нарушило необычно громкое гудение. Люди прервали полуденный отдых и высыпали на улицу.
По обочине дороги, громко рыча и испуская клубы дыма, пошла колонна военной техники.
Задрожали деревенские дома, закачалась мебель внутри. Посуда на кухнях зазвенела, задребезжали стекла.
Собаки повыскакивали из подворотен, попытались догнать неизвестные машины.
А колонна все шла и шла ревущим нескончаемым потоком.
Сперва проползли танки с длинными стволами, за ними прокатились БТРы с солдатами на борту. В конце пошли грузовые вездеходы с серым выгоревшим тентовым верхом.
Встревожились жители от такой непривычной обстановки. Высыпали на улицу. Стали наблюдать из-за своих невысоких заборов. Кто был посмелее, тот вышел и разглядывал происходящее действо.
Пыль из-под гусениц танков и колес грузовиков огромным серым облаком долго еще стояла в горячем воздухе. Она медленно оседала на сухой траве у дороги, долетала до самых домов, проникала во все щели. Заставляла глаза слезиться, а носы чихать. Замыкающая строй машина наконец-то скрылась за поворотом. Гул затих недалеко.
Около крайнего двора стоял Степан Иванович, пожилой мужчина среднего роста, хозяин подворья. Рядом на лавочке сидели его жена Валентина и молодая соседка Натаська. Пока шла колонна, они, казалось, замерли и молча, настороженно наблюдали за неожиданными гостями. Когда все стихло, они вдруг ожили, заговорили.
– Кричали барышни ура и в воздух чепчики бросали! – повернулся к женщинам мужчина.
Только вот кричать и бросать было некому. В хуторе остались одни пожилые и несовершеннолетние, да вот Натаська, страшненькая деревенская дурочка.
– Та-ак… Значит, цирк приехал, – Степан погладил свою блестящую от пота лысину.
– Сам ты цирк! – возмутилась Валентина. – Танки – видано ли дело?!
– Етить-мадрить, Валя, а у нас под боком, кажись, штаб ихний будет, – сплюнул Степан.
Все молча продолжили наблюдать за тем, как на поляне, у ближайшей посадки, раздуваются большие зеленые палатки и на глазах растет военный городок.
* * *
В ожидании беды приграничный хутор замер, затих. В телевизоре дикторы вещали тревожные новости, будоражили обывательские умы, не давали спокойно спать. Становящиеся с каждым днем все ближе и ближе непривычные для слуха мирных жителей звуки взрывов по ту сторону границы нарушали привычную тихую жизнь.
Еще была надежда, что пройдет стороной, но три дня назад объявили сход граждан в местном клубе, на который в сопровождении главы поселения приехали два рослых офицера-пограничника. И если кто еще оставался спокоен, то после уговоров заволновались всерьез: раз успокаивают – значит, хорошего не жди, значит, происходит что-то серьезное.
Днем раньше, под вечер, прибыли разведчики. Пронеслись по хутору на боевых машинах с ветерком, напугали баб и ребятишек, спешащих за коровами на перекресток. Заняли стратегически важные объекты: высотки, колхозный амбар на бугре, балку у границы.
– Стервецы, хоть бы флаг российский на дуло привесили, народ перепугали, – ворчал на них Степан Иванович.
Солдаты отшучивались:
– Дед, да ты просто не заметил, флаг на дуле висел.
– Это потом повязали, а первый раз без флага были, Валентина моя, вон, со страху ведро в колодце утопила.
– Так давайте достанем, делов-то? – оправдывались вояки.
Появление военных всколыхнуло село. Мужики сначала напряглись. Мало ли? Бабы дуры! Но внимательно присмотревшись к контингенту, успокоились. Пацаны, срочники в основном, ну человек несколько контрактников, в сыновья годятся, а кому и во внуки.
Хутор ожил, проснулся, как будто почувствовал свою важность и нужность именно в этот момент. Каждый дом был рад помочь: электрической розеткой для зарядки батарей, пока не подвезли генераторы, стиралкой-автоматом, продуктами. С полатей спустились огромные колхозные кастрюли, и хуторские бабы вспомнили времена, когда были еще молоды и готовили своим мужикам, работавшим в поле, наваристые донские борщи. Местный фермер даже русскую баню на колесах притащил к военному городку.
* * *
Натаська по привычке заскочила во двор к Ивановым и позвала:
– Хозяева?! Тетя Валя! – споткнувшись, замолкла.
Во дворе сновали туда-сюда три полуобнаженных солдата, таскали большие металлические ящики из летней кухни и грузили их на хозяйскую тачку. Молча, отработанными движениями, казалось, без усилий, они делали свою работу. Лишь вздувшиеся узлами мышцы на руках и спине, тяжелое дыхание да обильный пот выдавали, что им тяжело.
– Здрасьте, – кинул ей на ходу один из ребят, остальные присоединились к приветствию, не останавливая работу.
– Здрасьте, – ответила Натаська и в отупении уставилась на солдат.
Те, не обращая внимания на молодую женщину, вынесли последний ящик. Старший по званию дал команду:
– Все, поехали!
Первый схватился за ручку, двое подталкивали с боков, дружно выехали за калитку.
Натаська посторонилась, пропуская солдат. Мимо нее промелькнули три поджарых тренированных тела, накидывая на ходу голубенькие тельняшки. Но огромную темную кляксу, родимое пятно, на лопатке одного из парней и такую же поменьше на левой щеке Натаська успела заметить.
Натаська замерла. Вспомнила сон. Сегодня ей снились глаза точь-в-точь как у солдатика. Она все утро голову ломала, пыталась разгадать свой сон. А он, ее «сон», мимо прошел, даже внимания на нее не обратил.
Из дома на крыльцо выскочила Валентина с ковшиком воды, хотела солдатикам дать напиться. Да куда там? Тачка уже громыхала по битому асфальту, быстро удаляясь от двора. Бежать догонять не было смысла.
– Быстрые какие, и воды не успела вынести, – заохала хозяйка. – А ты чего пришла? – обратилась она к Наталье.
– Так вы сами меня звали сегодня, – удивилась забывчивости той девчонка. – Сказали, помочь вам надо.
* * *
В свои двадцать восемь выглядела Натаська как старушка: невысокая, с неуклюжей непропорциональной фигурой и плоской грудью. Когда она шла, издалека казалось, что туловище двигается отдельно, а ноги отдельно. Некрасивое лицо с крупным носом и живыми зелеными глазами и кривые зубы, портившие и так несимпатичное лицо при малейшей попытке улыбнуться.
Натаську местные парни обходили стороной. Не то чтобы замуж, просто попользоваться брезговали ею. А вот у нее появилась навязчивая идея родить ребенка.
– Вот зачем я живу? – задавала она вопрос Степану Ивановичу и тут же сама на него отвечала. – Я же девочка, мне рожать надо, пока не старая, как твоя тетя Валя.
Натаська не была невинной и знала, откуда берутся дети. Пять лет назад она окончила коррекционную школу-интернат, как ее семеро братьев и сестер. Не выговаривала шипящие звуки. Вместо «шапка» – «сяпка», вместо «шарик» – «сялик».
В детстве, когда спрашивали имя, она смешно выпячивала губки и отвечала: «Натаська». С тех пор и прилипло. Ее мать и отец тоже были «не от мира сего». Старшего сына они отправили учиться в общеобразовательную школу. За год его так и не научили ни читать, ни писать. Направили на специальную комиссию. Следом за старшим, с диагнозом – легкая дебильность, в коррекционную школу отправились остальные. Натаська родилась третьей.
В школе-интернате точные науки ей не давались, зато она в совершенстве освоила основы домоводства, цветоводства и швейного дела. Там ее научили всему необходимому для самостоятельной жизни: вкусно готовить, вести домашнее хозяйство. Она легко могла починить электрическую розетку и даже электрочайник. Хозяйка что надо, разве что с клеймом «дурочка».
Интимная жизнь тоже не прошла мимо Натаськи. Девственность она потеряла в восьмом классе со старшеклассником, крепким дебилом Никитой Савельевым. Взял он ее не в туалете, как делал это с другими девчонками, а ночью пришел в комнатку, где она проживала с двумя такими же одноклассницами. Цыкнул на соседок, и те сразу ретировались из комнаты, оставив их наедине. Натаська не сопротивлялась, когда он навалился на нее своим телом, ей самой хотелось испробовать то самое, о чем по ночам они шушукались с соседками. Было больно и душно, но Натаське понравилось сакральное действо, и теперь Никита, официальный «зених», регулярно появлялся в их комнате поздно ночью, когда воспитатели укладывались спать. «У нас любовь», – гордо говорила Натаська одноклассникам.
Она слышала ворчанье бабы Мани, их старенькой технички, мывшей полы в этом интернате еще со времен Брежнева: «Понаделали каморок, попробуй догляди теперь за ними. Раньше спальни большие, по сорок человек, и то не могли доглядеть, от ветра беременели, что ли? А сейчас? Успеешь ли в каждую комнату заглянуть? Интеграция да инклюзивное образование сплошные. Вот и возим каждый месяц».
Но, как и все вокруг, не обращала внимания на это ворчание. Мало ли, что бурчала старенькая уборщица? Разве прислушается кто, когда гормоны бурлят и вся жизнь впереди! Не до этого было Натаське.
Потом вспомнила, да пожалела, что вовремя никто не надоумил.
Грехопадение раскрылось при очередном медосмотре через два месяца. Беременность шесть недель… Срочно вызвали мать, подписали необходимые документы и отвезли четырнадцатилетнюю Натаську в больницу на аборт.
Аборт. Для кого-то страшное слово, здесь – решение проблемы. В палате женщины на сохранении с животами-арбузами. Насмотревшись на будущих мамочек, в тумане от наркоза после операции, Натаська вдруг остро осознала неправильность случившегося. В родительской семье она помогала нянчить младших. В отличие от старшей сестры, не отлынивала, а с удовольствием возилась с малышами. И так Натаське захотелось стать похожей на этих счастливых женщин! Так же ходить с большим «арбузом», переваливаться уткой, загадочно улыбаться и разговаривать с тем, кто внутри. И чтобы смотрели на нее с таким же обожанием.
Окончив школу и получив профессию швеи, Натаська вернулась в деревню, но не в родительский дом. После случая с нежелательной беременностью она даже на каникулы домой не приезжала. Жила у родной тетки, старшей сестры матери, в соседнем селе. Та перед смертью завещала свой дом Натаське. Вот после теткиной смерти девушка и поселилась в нем.
Кому сейчас нужен «домик в деревне»? Заброшенных и так уже с десяток наберется. Разве что обналичить материнский капитал? И в этой деревне уже стояло с десяток «домов малютки». Молодежь в город рвется. Там – работа, культурный отдых. Там – жизнь легче, не надо печку топить, воду носить, дрова рубить не надо, воду из колодца опять же носить не нужно. Но Натаська в городе жить не захотела. Роднее хутора места не оказалось. Получив образование, вернулась в хутор.
Домик свой она любила. Маленький, аккуратный, обшитый доской, с резными крашеными наличниками, с ярким палисадником в цветах. Вот тебе и дурочка – завидовали деревенские бабы – а цветы на клумбе самые красивые.
Модные хозяйки засаживали палисадники элитными розами, но все равно соглашались, что самый лучший цветник у Натаськи. И завидовали тихой завистью, не понимали, что каждый ищет счастье, и Натаськино, может, вот оно: да хоть бы и в цветах.
С ранней весны, как только первые теплые солнечные лучи коснутся земли, появлялись в ее палисаднике подснежники, пролески, крокусы, сменяясь голландскими тюльпанами с вкусной для насекомых черно-желтой серединкой и огромными алыми лепестками, лохматыми бело-розовыми пионами, нежно-белыми снежными ландышами. Потом приходила очередь цвести пестрым флоксам, кровавым макам, разноцветным ирисам, сладким петуниям, пахучим бархатцам. К сентябрю над заборчиком торчали шапки строгих георгин, звездочки школьной астры, в углу роскошный куст фиолетовых сентябрин привлекал внимание редких прохожих.
Жила Натаська на маленькую инвалидную пенсию. Держала десять кур и козу. Отец делился пайковым зерном, косил по балкам душистое сено.
Одевала Натаську вся деревня. Приносили в больших черных мешках одежду и обувь. Попадали и хорошие добротные вещи: чуть потертая натуральная шубка из козочки, кожаные сапоги, хоть и растоптанные, зато по ноге. Натаська была рада. Как ребенок, мерила обноски, крутилась перед большим ростовым зеркалом в старом шифоньере.
Однажды Натаська успела побывать замужем. Недолго. Дело было так. По соседству молодая семья купила пустующий, но еще не развалившийся дом за материнский капитал. Сделали в нем легкий ремонт и поселили дедушку – донского казака. Дедок лет шестидесяти еще был крепок во плоти, носил штаны с красными лампасами, зеленую форменную рубашку с дюралевыми медальками, а по праздникам надевал казачью фуражку. Две недели вся деревня наблюдала за конфетно-букетным периодом романа Натаськи и Иван Ивановича. Проморгали момент, когда он перетащил к ней в дом свои пожитки.
Неравный брак состоялся.
Дети Ивана Ивановича сначала молча наблюдали за амурами престарелого родителя. Пока чеканутая тащила на себе все бытовые заботы о престарелом отце, их все устраивало. Пока Натаська не произнесла вслух погубившую неокрепшую семью фразу: «Хосю ребенка!»
Вот после этой фразы родственнички заволновались, генетическим материалом не стали разбрасываться. Собрали пожитки горе-мужа и отправили его подальше – аж на Алтай к другим детям. Страдала Натаська недолго.
В мае того года начались плановые учения российских войск.
* * *
Через неделю всеобщее волнение утихло. Как будто все так и было. Военные, защитного цвета палатки гармонично вписались в местный пейзаж. Однако взгляд всяк проезжавшего или проходящего мимо все равно цеплялся за «городок». Всем было любопытно – «а как там у них?»
Стало привычным наблюдать утренние пробежки солдат, зарядку, а днем танковые учебные маневры на выжженных беспощадным солнцем буграх. В первые же дни местные перезнакомились с военными, многих угадывали в лицо и знали по именам. Деревенские подростки приходили по вечерам к самодельному шлагбауму поболтать с солдатами. Клянчили сначала подержать в руках настоящее оружие, потом сфотографироваться и тут же выкладывали эти фотографии в соцсети. Одноклассники и ВКонтакте пестрели этими картинками.
Каждый день солдаты приходили к Ивановым в колодец набрать воды. Легко тащили по два тяжелых бутыля в руках. Степан Иванович всегда смотрел на богатырей с уважением и, если ребята не спешили, любил поделиться байками на тему «А вот когда я служил…»
Чаще чем обычно сидела на лавочке у Ивановых Натаська.
– Вот где осуществится твоя мечта, генетического материала – бери не хочу. Кровь больную разбавишь. Все чистенькие, обследованные, уух! – дразнил ее Степан Иванович.
На что Натаська равнодушно водила глазами с одного солдата на другого. На снующих у Ивановых по двору не обращала внимания. На их подколы и подмигивания не реагировала. Но как только во дворе появлялась высокая крепкая фигура Федора, все менялось. Натаська тут же начинала без умолку болтать, смеяться, то и дело зыркая зелеными глазищами на солдата. И что она в нем нашла? Не красавец и не урод, простое русское лицо. Разве что глаза под густыми бровями синие, будто васильки в поле. А еще большое родимое пятно на полщеки под левым глазом. Федор на ее болтовню внимания, казалось, не обращал. Да только видели сослуживцы, как бледнела смуглая загорелая кожа на шее да как пытался сдержать он улыбку на губах. Тайком зыркал на Натаську и, смущаясь, отводил взгляд. Все всё видели, перемигивались между собой, но молчали. Приказ «с местным населением в близкие контакты не вступать» никто не отменял, однако. Да и подкалывать Федора остерегались. Знали, рука у того тяжелая, если приложится, мало не покажется. В «рукопашке» равных ему не было.
Меченый! – звали его сослуживцы. Так звали и в детском доме, где рос он при живой матери-алкоголичке, лишенной родительских прав. Исхудавшего от длительного голода, завшивленного, почти одичавшего трехлетнего пацана извлекли из-под кучи тряпья в нетопленной хате сердобольные соседи и отдали органам опеки.
Ту хату он так и не нашел, даже не пытался искать. Мать не простил. Время еще не пришло. Служил он в армии по контракту.
* * *
– Етить-колотить, Федька, я ж тебя спрашивал, выводить сегодня скотину или нет, – схватился за лысину Степан. – «Выводите, дядя Степа, они нам не мешают», – передразнил воображаемого виновника дед. – А теперь, Валька, глянь, что Тайфун наш вытворяет. Где ж я так нагрешил-то, а?
Страсть к пафосным кличкам была особенностью Степана Ивановича: Тополек, Ромашка, Гиацинт – не полный перечень кличек его многочисленного скотного двора. Вот и сейчас он наблюдал, как его любимчик Тайфун, перезимовавший взрослый бугай, бежал по степи, стаскивая в кучу провода, тянувшиеся от батарей к боевым машинам. Степан смотрел из-под руки на происходящее действо, щурился от яркого солнца. Смешно дергался всем телом. Наконец решился, побежал в степь на помощь солдатам.
Вечером, укладываясь спать, Степан Иванович не утерпел:
– Ох, Валька, не нравятся мне эти гляделки, Натаська днями сидит у нас, задницу к лавочке приклеила. Не к добру это. Парни вон какие, жеребцы, обрюхатят нашу Натаську, как пить дать обрюхатят, а нам хлебать.
– Дурак ты старый, кто сказал, что не к добру? К добру, Степа. Замуж вряд ли кто возьмет, а ребенка родит и будет для чего жить бабе. Спи уже, завтра рано вставать!
– Ну да, ну да, к добру, говоришь? Посмотрим… – проворчал Степан, укладываясь поудобнее спиной к супруге.
* * *
Так бы и играли в гляделки Натаська с Федором. Но, как говорят, случилась случайная случайность.
